Сага о Бельфлёрах
Он осекся и вдруг сильно сжал ее руку; перед его взором словно мелькнуло видение. Он содрогнулся, задышал часто, прерывисто, и девушка остро ощутила его почти парализующее желание и в этот миг поняла, что любит его, что не переставала любить его. Чтобы скрыть свое возбуждение, он игриво спустил на пару дюймов ее перчатку и поцеловал ее в запястье; но даже в этом жесте таилась страсть. Вероника вскрикнула и отдернула руку.
Они долго смотрели друг на друга, в молчании. Она видела, что он — тот самый мужчина, который приходил к ней во сне, и что он тоже прекрасно помнит ее ту. Но что они могли сказать друг другу? Он остановился в «Авернус-инн», всего в двенадцати милях от замка; естественно, им придется видеться. Возможно даже, они продолжат свои дневные встречи. Совершенно невинные, чтобы как-то занять себя в течение долгих, тягучих часов. Норст стал расспрашивать Веронику о родных, о ее здоровье; о том, как ей спится. Теперь ее сны спокойны? Просыпается ли она полностью отдохнувшей? И не могла бы она, только сегодня, надеть на ночь кровавик?.. И не закрывать окно? Только сегодня, сказал он.
Она рассмеялась, зарделась и, конечно, собиралась сказать «нет»; но отчего-то не сказала.
Она с изумленной улыбкой глядела на следы зубов на своем запястье, постепенно наливавшиеся кровью.
Предложение
В тот день, когда со свинцового неба впервые за зиму падал снег, когда не прожито и недели со скандальной и скоропалительной свадьбы прабабки Эльвиры и безымянного Старика-из-потопа (событие столь принципиально частного характера, что на него не было допущено большинство родственников — присутствовали только Корнелия, Ноэль, Хайрам и Делла, и то их объединяло возмущение, несогласие с этой затеей; однако, из почтения к чувствам своей матери, а также ввиду бесповоротности ее решения, они хранили гробовое молчание и выстояли десятиминутную церемонию с бесстрастными, растерянными, застывшими лицами); когда, в тот же день, Гарт и Золотко впервые привезли в замок своего ребеночка на смотрины (Гарт-младший был таким миниатюрным, что при взгляде на него все думали, что он, должно быть, родился недоношенным, но это было не так: он был прекрасно сложенным, даже хорошеньким младенцем и родился точно в назначенный срок), — именно в тот день Джермейн, которая спряталась в нежилой комнате, потому что была очень напугана, невольно подслушав ссору между родителями, совершенно случайно и к своему крайнему огорчению (причиной которому было не только нежелание шпионить за взрослыми — ведь она была необычайно честным ребенком, — но и боязнь попасться), стала свидетелем еще одного сугубо личного разговора — а девочка не имела возможности покинуть комнату, пока оба его участника, после чрезвычайно страстного диалога, длившегося не менее десяти минут, наконец не удалились.
Девочка прибежала в одну из комнат первого этажа, чтобы спрятаться — не от своих родителей (ни Лея, ни Гидеон не подозревали о ее присутствии — настолько бешеная ярость их охватила), но от их жутких образов, этих приглушенно-повышенных голосов, от воздуха, будто пронзаемого клинками и осколками льда и острыми когтями, от кисловато-рвотного привкуса в горле; не слишком соображая, что делает, Джермейн влетела в комнату, которую после ремонта минувшей осенью называли Павлиньей (потому что Лея приказала оклеить ее роскошными шелковыми обоями с изображениями павлинов, фазанов и каких-то других грациозных птиц с хохолками на перламутровом фоне, в стиле китайского свитка XII века), и забилась за кушетку, стоявшую напротив камина. Девчушка лежала там неподвижно, вся кипя от непонимания. Она не знала, по поводу чего ругались папа с мамой, но остро чувствовала точные, искусные, жалящие, порочные укусы их взаимных «шуточек» — особенно Леи.
А потом в комнату вдруг ворвались двое, продолжая обоюдострастный спор.
— Но я не могу не говорить вам этого! — воскликнул мужчина.
Джермейн не узнавала голосов. Они говорили сдержанно, но были явно взволнованны. Кто-то — вероятно, женщина — подошел к камину и прислонился лбом то ли к каминной доске, то ли, опершись о камин, к собственной руке. Второй человек уважительно держался на расстоянии.
— Я просто не понимаю вас, — заговорил мужчина. — Да, вы можете отвергнуть меня раз и навсегда и с презрением повернуться ко мне спиной — это я смог бы принять; но что у вас нет ни минуты времени, ни милосердия, ни даже… чувства юмора, чтобы выслушать меня…
Женщина беспомощно рассмеялась.
— Ах, но ведь вы не понимаете моих обстоятельств!
— Я прошу прощения, дорогая моя, но я навел справки, очень деликатно…
— Никто не мог рассказать вам, это точно!
— Мне рассказали только, что вы несчастливы, что вы одна во всем мире — юная женщина такой отваги, такого характера! Что вы страдали…
— Страдала! — Женщина рассмеялась. — Вот, значит, как обо мне говорят? Это правда?
— Говорят, что вы много страдали, но решили никому ни о чем не рассказывать.
— Могу я спросить, кто именно говорит?
Молчание, буквально секунду. А затем мужчина сказал, умоляющим голосом:
— Дорогая моя, я бы предпочел не называть имен.
— В таком случае, не говорите. Я не могу просить вас нарушать конфиденциальность.
— Надеюсь, вы не обиделись?
— На что мне обижаться?
— На то, что я тайно расспрашивал о вас.
— Ох…
— Но какой у меня был выбор, дорогая моя? Как новый здесь человек, я знаю, что должен непременно проявлять осторожность в выборе собеседника. Ведь вы же знаете, уверен, что знаете: этот дом просто кишит всякими интригами — заговорами, планами, расчетами, надеждами — и некоторые, лично на мой взгляд, совершенно безумны. Так вот, как новый человек, я был принужден двигаться на ощупь, как сомнамбула. Потому что с той самой ночи я совершенно точно знал, о чем мечтаю, но не мог открыть свое сердце из опасения глубоко ранить ту или иную даму — у которых, скажем так, были на меня виды.
— Так они хотят вас женить?
— Таковы мои догадки. Но, кажется, они в нерешительности — видимо, еще не пришли к общему решению, — поэтому в настоящее время я относительно свободен. Конечно, не считая того, что я, — добавил он как бы вскользь, — навсегда в плену.
Женщина издала подавленный звук, наверное, всхлипнула.
— Но я ведь просила вас не говорить об этом!
— Дорогая, у нас так мало времени — как вы можете отказывать мне? Я имею в виду, отказывать мне в возможности высказаться? Мы ведь так редко бываем наедине, с тех пор как вы запретили…
— Я знаю, так будет лучше, — отвечала женщина срывающимся голосом. — Или скорее — знаю, что непременно произойдет.
— Но неужели вы не сжалитесь надо мной — ведь я только прошу вас взглянуть на меня! Повернитесь ко мне. Не желаете? Ведь вы, без сомнения, знаете, как я ценю вас. Как боготворю вас.
— Я прошу вас… Я буду вынуждена уйти…
— Но вы знаете, что с той самой ночи…
— Я предпочитаю не вспоминать о той ночи. При этом воспоминании меня переполняет стыд и унижение.
— Но, милая моя…
— Вы делаете мне больно, вспоминая об этом.
— Как вы неразумны…
— Нет, это вы неразумны! — в запальчивости проговорила женщина. — Прикидываясь моим другом, вы преследуете меня куда более жестоко, чем это делают мои враги!
— Враги! Разве у вас есть враги?
Женщина молча мерила шагами свободное пространство комнаты. Джермейн слышала, как она ловит ртом воздух.
— Я сказала слишком много… — прошептала она. — Я не должна…
— У вас не может быть врагов. Чтобы люди намеренно желали вам зла?
— Боюсь, мне следует уйти, прошу меня извинить.
— Но вы обещали поговорить со мной, и мы только начали…
— Я обещала не подумав. Теперь я вынуждена изменить решение.
— Прошу, не будьте столь жестоки! Не только по отношению ко мне, но и к себе! Я вижу, вас что-то гложет, и вы хотите повернуться ко мне, хотите говорить со мной — не правда ли? Дорогая моя, почему вы не верите мне?