Любимые бывшими не бывают (СИ)

Теперь миниатюрные низенькие официантки-близняшки и веселый мальчик-кальянщик носятся довольные, а строгий администратор торжественно вешает на разлапистую колючую ветку большой сине-серебряный шар.
Атмосфера царит самая что ни на есть праздничная. Ну а я спокойно потягиваю имбирный чай, иногда косясь на циферблат черно-бирюзовых спортивных часов. Делаю ставки, кто освободится раньше: Оля с работы или Макар со службы.
 – Все так же не любишь Новый год?
Наплевав на то, что это не входит в ее обязанности, Карина приносит мне вишневый штрудель и загадочно подмигивает. Ее медно-золотистые волосы уложены в мудреную прическу из множества мелких кос и кудряшек. Платье, сияющее пайетками, туго обтягивает стройную фигуру.
Но ни ее наряд, ни многообещающая улыбка не имеют никакого значения.
Потому что в «Орхидею» в этот момент входит моя Оля. В скромной черной водолазке под горло, узких черных джинсах и шнурованных ботинках без каблука она затмевает всех представительниц женского пола, присутствующих в баре.
По крайней мере, в моей голове не остается никаких мыслей, кроме как усадить ее на колени, крепко стиснуть бедра и оставить поцелуй-укус на плече. Аверина звонко, заливисто смеется, проводит ладонями по моей шее и запутывается пальцами в волосах, в разы усложняя задачу дождаться приятеля.
– Капучино с карамельным сиропом для дамы.
Звучит где-то на заднем плане, и я только сейчас замечаю, что Карина до сих пор стоит рядом с нами, сложив руки на выглядывающей из декольте груди.
С Ольгой всегда так.
Я теряюсь в пространстве, выпадаю из реальности, сосредоточиваясь на ней одной. Путаю имена знакомых, пропускаю важные встречи и плюю на чужое мнение. Так было в универе, когда я подрабатывал на двух работах, прогуливал пары, а она писала лекции за меня. Так и сейчас.
Кофе дымится на столике, а я проигрываю битву собственным инстинктам и жадно набрасываюсь на губы девчонки, от которой у меня исправно сносит крышу и ломает ограничители. Отодвигаю край водолазки, в настойчивой ласке пройдясь по гладкой нежной коже, когда над головой раздается насмешливое.
– Шерше ля фам.
Оля с тихим разочарованным вздохом прерывает поцелуй. Медленно сползает с моих колен. И облокачивается на спинку дивана, отвечая бритоголовому верзиле ироничным.
– Так вот ты какой, северный олень, – Макар громко гогочет, заставляя людей за соседним столиком вздрогнуть, и тянет свою лапищу Авериной.
– Торопов Макар. Слуга закона и ваш покорный слуга, если понадобится.
Опасения, что близкие мне люди друг другу не понравятся, быстро развеиваются. Неловкости нет и в помине.
Мы быстро переходим с травяного чая на «осенний суп», а потом и на фирменные шоты от татуированного бармена. Отправляем в топку, все, что пьется, и все, что феерично горит.
И если Оля к концу вечера, а если быть точным – к трем часам ночи, вполне вменяема, то Макар напивается до розовых слонов. Первый раз на моей памяти.
Богатырским движением он рвет рубашке все пуговицы, выбрасывает в сторону ненужную ткань и лезет на барную стойку. Впечатлять собравшихся стриптизом.
Нам же остается молиться, что дерево, из которого она сделана, достаточно крепкое, чтобы выдержать сто килограмм живого веса.
– Отправь, как проспится, на Маросейку тридцать восемь, пожалуйста.
Я сую Карине несколько пятитысячных банкнот, покрывая, в том числе, и моральный ущерб, и утаскиваю скорее Аверину из нормального бара, превратившегося стараниями приятеля в вертеп. Благо, что идти до дома ровно пять минут.
Окна комплекса, на двадцать первом этаже которого находится моя квартира, не горят. Мирно сопит на вахте консьерж. И только мы крадемся, как ночные воришки, чтобы не разбудить строгую женщину преклонного возраста, способную построить здесь всех и каждого.
От важного полковника Павла Терентьевича, каждое утро выгуливающего гончую Эллу под недовольное ворчание его жены. До озорного мальчугана Виталика, пытавшегося разукрасить стены подъезда во все цвета радуги и отправленного доблестной Тамарой Николаевной на перевоспитание. Путем приведения бордюра придомовой территории в первозданное кипенно-белое состояние под чутким руководством того самого Павла Терентьевича.
 
Спустя минуту мы вваливаемся в кабину лифта и хохочем уже в полный голос, вспоминая дикие пляски Макара. С Авериной мне настолько комфортно, что наращиваемая годами броня трескается и осыпается за несколько дней.
Тускло мерцает искусственный свет, а я двумя пальцами обхватываю Олин подбородок и любуюсь изящными чертами лица. Пока не залипаю на приковывающих внимание губах, тронутых ярко-алой помадой, от вида которых возмутительно-непристойные фантазии шквалом врываются в мозг.
Пространство между нами наэлектризовывается, отдаваясь звоном в ушах. Я перемещаю ладони Оле на плечи, скольжу вниз к тонким запястьям и толкаю ее ближе к себе.
Лифт распахивает двери на нужном этаже и, демонстрируя пустынный темный коридор, закрывается, неторопливо направляясь обратно вниз.
Но я не делаю ничего, чтобы его остановить. Адреналин ударной волной прокатывается по телу, стоит нашим телам примагнититься. Олино сбитое дыхание усиливает предвкушение, и я набрасываюсь на ее губы, как изможденный путник прикладывается к кувшину воды.
Связь с реальностью потеряна. Границы стерты.
Лифт снова приезжает на нужный этаж и снова отправляется вниз. А я не могу разорвать палящего клеммы поцелуя и оторваться от Авериной.
Она – моя слабость. Наказание за мои грехи. И одновременно моя самая ценная награда.
 Глава 13 
 Макс
Я действую жестко, не гнушаюсь запрещенных методов и не имею слабостей.
Но что-то в моей четко выстроенной Вселенной идет не так, раз на подушке рядом сладко сопит девушка, нагло перетащившая на себя пушистое темно-коричневое одеяло, а я не имею ни малейшего желания с этим бороться.
Я осторожно веду пальцами вдоль ее позвоночника, очерчиваю острую лопатку и убеждаю себя, что еще не подсел.
Не подсел на согревающую теплотой улыбку. На хриплые стоны, срывающиеся с ее пухлых искусанных губ. На имя «Макс», набатом разносящееся по квартире и отскакивающее от стен на зависть соседям. Не подсел же?
Я тихо выкарабкиваюсь из постели. Стараюсь не разбудить свою нимфу. И топаю в душ.
Не испытываю ни малейшего раздражения по поводу обжившейся в стакане чужой зубной щетки и пары-тройки пузырьков с совершенно непонятными мне названиями. Олин гель для душа, кстати, тоже пахнет перечной мятой.
Немного взбодрившись, я возвращаюсь на кухню в одном полотенце, обернутом вокруг бедер, и застаю Олю за приготовлением завтрака. Сонную, взъерошенную и такую домашнюю, что перехватывает дыхание.
Она жарит самые обычные гренки, а я с головой окунаюсь в детство. Вспоминая, как мама кулинарила для нас сестрой, и не было ничего вкуснее российского сыра, растекшегося по румяному белому хлебу.
– А можно двойной американо от шефа, пожалуйста? – я легко целую Олю за ухом, спускаюсь по шее вниз и, пристроив ладони у нее на животе, слышу сосредоточенное.
– Не отвлекай, – ухмыляясь, я без особого энтузиазма отпускаю девушку из объятий и отступаю назад, больше не мешая ей сервировать стол.
Наблюдаю за ее выверенными экономными движениями, сглатываю слюну от расползшегося по комнате аппетитного запаха и невольно сравниваю Олю с Мариной. С удивлением обнаруживая, что я вовсе не против того, чтобы наше с Авериной обоюдное влечение переросло во что-то большее.
 – Как думаешь, а в лифте есть камеры? – Ольга насмешливо вскидывает тонкую бровь и усаживается напротив, надкусывая хрустящий тост.
Я же едва не давлюсь кофе от смеха, представляя, как строгая Тамара Николаевна поутру просматривает ночные видеозаписи.
– Даже если и есть, – я пожимаю плечами, озорно подмигивая Авериной, и тянусь за дополнительной порцией невероятных гренок. – Подумаешь, повесят на стенд с припиской «Разыскиваются нарушители тишины и спокойствия».