Гримстоун (ЛП)

Так или иначе, сегодня вечером это закончится.
Я спускаюсь на второй этаж и стою перед дверью Джуда, прислушиваясь. Я не слышу храпа или даже тяжелого дыхания. Тихо поворачиваю ручку и заглядываю внутрь.
Я вижу его фигуру, длинную линию спины, согбенную под одеялами. Он всегда так спал, натянув одеяла до упора, высунув только кончик носа, чтобы не задохнуться.
Но, прислушиваясь, я по-прежнему слышу... ничего.
Поэтому я пересекаю комнату и откидываю одеяло.
Под ним я нахожу четыре подушки, искусно скомканные, чтобы создать точную форму Джуда, когда он спит на боку, накрыв голову одеялом.
Я смотрю на подушки. Затем, медленно, я натягиваю одеяло обратно и снова закрываю дверь с легчайшим щелчком.
Когда я добираюсь до основного уровня, мои пальцы ног оказываются в холодной воде. Поперек прихожей растекается пресное озеро, плоское и темное, глубиной в два дюйма. Я шлепаю по нему босыми ногами, направляясь на кухню.
Вода снова льется, переполняя раковину, заливая пол. Я закрываю кран, глядя на глубокую темную раковину.
Я не хочу опускать руку в этот слив.
Я боюсь этого с отвращением, от которого у меня скручивается желудок и все волоски на руках встают дыбом…
Но я делаю вдох и все равно опускаю руку в холодную воду, пробираясь сквозь слизь и навоз, чтобы найти то, что застряло внутри…
Я чувствую это, более тонкое, чем раньше, забитое грязью, листьями и камнями, и более мягкое по текстуре, почти гниющее…
Я вытаскиваю предмет и держу его высоко, пока вода стекает в канализацию.
Человеческий палец.
На этот раз ошибки быть не может, потому что пальцу всего несколько дней, он все еще покрыт разлагающейся плотью и почему-то ужасно знаком мне, даже если не проверять надпись на золотом кольце класса…
Это палец Гидеона.
Я бросаю его на стойку, прикрывая рот сгибом руки, чтобы сдержать подступающую к горлу желчь.
У задней двери стоит пара ботинок.
Мои ботинки. Заляпанные грязью.
Рядом с дверью прислонена лопата, покрытая коркой грязи.
Мой желудок снова переворачивается при виде этих ботинок.
У меня возникает еще более неприятное чувство, когда я пытаюсь представить, что закапывала эта лопата.
Есть два разума... две Реми…
Все эти странные звуки, которые никто, кроме меня, не слышал…
Все это происходило внутри дома, с запертыми дверями и окнами… клавиши пианино, разбитая посуда, затопленная кухня…
Я подумала, что, может быть, хожу во сне.…
Я чувствую, что схожу с ума уже почти год. Нет, гораздо дольше.…
Кошмары мучают меня с тех пор, как затонул SeaDreamer, утащивший моих родителей в глубины Атлантики.
Той ночью я проснулась сонная, сбитая с толку и дезориентированная, неспособная вспомнить, что происходило несколько часов назад…
Я больше не хочу лгать себе…
— Нет, нет, нет... — шепчу я, прикрывая рот руками.
Этого не может быть. Это невозможно.
Не так ли?
Я могла бы остановиться прямо сейчас. Позвонить в полицию. Даже Дейну позвонить.
Но я не собираюсь этого делать. День расплаты настал... и я, наконец, готова встретить его.
Оставив ботинки и лопату, я выхожу через заднюю дверь кухни.
Куски грязи стекают по ступенькам и пересекают сад. Пара следов волочения бороздят грязь, уводя в лес.
Я могла бы идти по грязи и следам волочения.
Такое ощущение, что их оставили там специально, как хлебные крошки…
У меня даже есть довольно хорошее представление о том, что я найду в конце.
Вместо этого я поворачиваюсь и смотрю через сад на покосившиеся очертания старого рабочего сарая моего дяди.
Я ни разу не заходила туда с тех пор, как мы приехали в Гримстоун.
По крайней мере... насколько я помню, нет.
Амбар вырисовывается в темноте, сорняки загораживают дорожку ко входу, этот странный, тревожащий запах просачивается из щелей между досками.
Деревянные двери скрипят на петлях, выпуская порыв зловонного воздуха, когда я вхожу в душное помещение. Паутина щекочет тыльную сторону моей ладони, когда я нащупываю выключатель света.
Вспыхивает свет, открывая беспорядочное пространство, забитое от пола до потолка хламом. Высокие кучи мусора прислоняются друг к другу: старые велосипеды и механизмы, стопки книг, журналов и газет, сломанные фонари, ржавые пилы, походные палатки, даже каноэ, балансирующее на носу.
 
Джуд совсем не прибрался здесь, ни капельки.
И если быть честной с самим собой…Я знала, что он не работал над этим.
Со стропил свисают ловушки — ловушки на спиральных пружинах, на которые вы наступаете и которые обхватывают вашу лодыжку, как зубы, ловушки для енотов, которые выглядят как ошейник и цепь, и маленькие клетки с защелкивающимися дверцами.
Ловушки являются источником запаха, или, во всяком случае, его частью — прилипшие кусочки окровавленной шерсти дают мне довольно хорошее представление о том, почему в Гримстоуне исчезает так много домашних животных.
И, возможно, что-то большее… Я с ужасом смотрю на медвежий капкан с темной коркой крови на зубах.
Дальняя стена оклеена рисунками — странными, вызывающими беспокойство каракулями с изображением глаз и ртов, крыльев мотылька и расчлененных конечностей. Страницы причудливой поэзии. И вперемешку мои проекты мебели, вырванные из блокнота и приколотые ко всему остальному, как безумный бред серьезно испорченного мозга.
— Реми? — раздается голос позади меня.
Мой брат заходит в сарай. На нем пижама, волосы взъерошены, как будто он только что проснулся.
— Кухню снова затопило... — он оглядывает мастерскую, моргая, словно в замешательстве. — Что все это значит?
— Ты мне скажи.
Джуд наклоняет голову, рассматривая рисунки на стене.
— Что ты имеешь в виду? — его голос странно ровный. — По-моему, это похоже на твой почерк.
Самое смешное, что это действительно похоже на мой почерк.
У меня паническая атака в замедленной съемке. Каждый удар моего сердца — это судорога, мышцы сжимаются так сильно, что кажется, они никогда не расслабятся.
Это не может быть правдой, это не может быть правдой, это не может быть правдой…
Но так ли это?
— Я этого не делала, — мой голос звучит хрипло и неуверенно. — Я не заманивала в ловушку никаких животных. Я не вешала эти рисунки на стену.
— Точно так же, как ты не затапливала кухню? — Джуд качает головой, выражение его лица выражает жалость.
— Я этого не делала, — повторяю я. — Во всем этом нет моей вины...
Не так ли? Кто еще может нести ответственность…
— Реми... — голос Джуд шелковистый и успокаивающий. Даже ободряющий. — Будь серьезной. Пришло время признаться. Во всем. Нет никакого призрака, играющего на пианино. Никто не вламывается в наш дом. Гидеон не пропал без вести...
— О чем ты говоришь?
— Ты знаешь, о чем я говорю.
— Нет. Я нет, — я упрямо скрещиваю руки на груди. От гнилостного, медного запаха висячих капканов у меня сводит живот. Я удивлена, что Джуд вообще может стоять там. Его всегда пугал вид крови.
Или, по крайней мере... у него всегда была бурная реакция.
Ты видишь то, что хочешь видеть…
— Где ты только что был? — спрашиваю я своего брата.
— Что ты имеешь в виду? — он моргает. — Я был в постели. Спал.
Но я уже знаю, что это неправда.
Иногда вам нужен всего лишь еще один кусочек головоломки, чтобы остальное приобрело смысл.
Для меня это было воспоминание о гвоздях в дверной раме Seadreamer…
Все эти маленькие серебристые гвозди, их зазубренные кончики торчали во все стороны, когда мой отец распахнул дверь своей спальни.…
Почему они были там?
Потому что его дверь была заколочена. Прибита по всей длине рамы, как гроб, чтобы забрать моих родителей в их водяную могилу.
Деталь за деталью встают на свои места:
Спасательный жилет под пальто Джуда.
Жир на его руках.