Гримстоун (ЛП)

Это мои первые слова, обращенные к мужчине, стоящему в тени дуба. Или, можно сказать, прячущемуся.
Он высокий, с копной густых темных волос, тронутых сединой. Трудно сказать, сколько ему лет. Его лицо холодное, суровое и такое бесцветное, что я думаю, он, должно быть, болен, особенно учитывая, что в два часа дня на нем халат. Но обнаженная грудь под халатом выглядит совсем не больной.
В моей голове всплывают старые деньги. Только такой богач мог стоять здесь с надменным видом в пижаме. Конечно, его бархатный халат и вышитые тапочки в десять раз лучше, чем все, что у меня есть. Я вспотевшая хулиганка в разорванной рубашке, с цепями на лодыжках.
— Незаконное проникновение на чужую территорию — одно из немногих преступлений, на которые здесь обращают внимание, — спокойно сообщает мне мужчина. — Я думаю, наш шериф действительно мог бы выбраться из своей любимой кабинки в Эмме3, чтобы провести расследование.
Мое сердце все еще колотится о ребра, но, по крайней мере, я обрела дар речи.
— Ты не можешь вторгаться на свою территорию.
Он приподнимает бровь. Это единственное, что его так сильно тронуло. Он прислонился к стволу дуба, свободно скрестив руки на бледной груди.
Рукава его мантии закатаны до локтей, демонстрируя изящную мужественную форму его предплечий и кистей. Я не хочу замечать в нем ничего привлекательного, но не замечать этого невозможно. Он суровый и поразительный, жестокий и красивый. Это вызывает у меня множество противоречивых эмоций, особенно когда он говорит.
— Блестящее наблюдение, — сухо говорит он. — Но так получилось, что мы находимся на моей земле.
Его уверенность в себе настолько велика, что я не могу ответить ему так, как планировала, а именно: «Отвали, псих».
Вместо этого я спрашиваю чуть более вежливо:
— А ты кто такой, черт возьми?
— Дейн Коветт, — говорит он. — Это мой дом. И все это… — он показывает на обе стороны от нас. — Моя собственность.
Сквозь деревья я вижу фронтоны грандиозного особняка, который находится в гораздо лучшем состоянии, чем тот, который я только что унаследовала. Все в нем — водостоки, черепица, ставни — выкрашены в темно-синий цвет. Видимые части сада выглядят нетронутыми.
Наверное, я немного завидую, когда рычу:
— Поздравляю. Дорога все еще не принадлежит тебе.
Дейн улыбается. У него ровные и белые зубы, но они не придают его лицу теплоты. Совсем наоборот.
— Неверное убеждение. Как ты думаешь, повторение этого делает это правдой? Я владелец дороги и всей земли по обе стороны от нее. Вот что значит, когда я ставлю поперек нее шлагбаум и говорю: «Не подходите, черт возьми». Но, думаю, цепи и висячий замок были слишком тонкими.
Вау. Прошло много времени с тех пор, как я кого-то так сильно ненавидела с первого взгляда.
Хотела бы я сказать что-нибудь сокрушительное, а не слегка плаксивое:
— Тогда как, черт возьми, я должна добраться до своего дома?
Он переминается с ноги на ногу, прислонившись к дереву, и слегка хмурится.
— Какой дом?
— Вон там, наверху...
Я указываю в направлении Блэклифа, который почти виден с того места, где мы стоим. На самом деле, я просто показываю на темный ореол деревьев вокруг дома.
Дейн выпрямляется, засовывая руки в карманы халата, и выглядит так, словно теперь я ему не нравлюсь еще больше.
— Ты Розмари.
Его неприязнь к моему имени почти совпадает с моей собственной.
— Реми.
— И что ты здесь делаешь, Реми?
То, как этот парень задает свои вопросы, действительно начинает выводить меня из себя.
— Я пытаюсь добраться домой. Но какой-то мудак перегородил дорогу.
— А теперь мы вернулись к этому, — он проводит рукой по волосам, отчего его халат распахивается, открывая еще немного его твердую бледную грудь. Я ненавижу его и не могу отвести от него взгляда — как от ядовитой змеи или ядовитого гриба. — Я перекрыл мою дорогу, — повторяет он, как заезженная пластинка. — К которой у тебя нет доступа.
— Тогда как, черт возьми, Эрни сюда забрался?
— Я предоставил ему сервитут4, — самодовольно говорит Дейн.
 
Я могла бы взорваться, черт возьми.
Вместо этого я запихиваю эти эмоции поглубже внутрь и пытаюсь изобразить на лице самую милую улыбку. Это похоже на попытку загнать орангутанга в чулан — моя улыбка дрожит и больше похожа на стиснутые зубы.
— Тогда, пожалуйста, не могли бы вы также предоставить мне разрешение?
Его ответ холоден, спокоен и мгновенен:
— Нет.
Никогда еще не было так важно и так разрушительно держать себя в руках. Мне так сильно хочется закричать. Но я начинаю подозревать, что у меня серьезная проблема…
Этот ублюдок может все испортить.
Просто потому, что он этого хочет.
Просто потому, что ему не нравится смотреть, как я проезжаю мимо.
Лучше бы он вышел на дорогу, чтобы поговорить. Он прячется в тени под дубом, а это значит, что мне придется сойти с дороги и присоединиться к нему под деревьями, чтобы подойти достаточно близко для вежливой беседы.
Здесь на десять градусов прохладнее и намного темнее. Я вдруг вспоминаю, как далеко мы находимся от других людей. Должно быть, проходят дни, даже недели, а по этой дороге не проезжает ни одна машина.
Вблизи Дейн выглядит и лучше, и более отталкивающе.
У него янтарные глаза, а губы — единственное, что есть мягкого в его лице. Может быть, они слишком полные и мягкие — меня бросает в дрожь при мысли о том, как они прикасаются ко мне. Но я думаю об этом.
Если моему соседу приходится быть великолепным и угрожающим, я бы хотел, чтобы он был либо тем, либо другим, а не тем и другим одновременно, потому что это ломает мне голову.
Я пытаюсь успокоиться:
— Слушай, я думаю, мы не с того начали. Блэклиф достался мне в наследство от дяди Эрни. Он умер в прошлом году…
— Я знаю, — прерывает Дейн, становясь холоднее, чем когда-либо. — Я был его врачом.
Я не могу представить этого человека врачом. Возможно, гробовщиком.
— Я этого не знала.
— Я не удивлен, — его губы кривятся. — Ты так и не приехала.
Это разжигает мой пыл. Этот придирчивый ублюдок ничего не знает о последних десяти годах моей жизни.
Красный шум, словно рой разъяренных шершней, жужжит в моих ушах. Все болезненные моменты, все, что мне приходилось делать, мои стрессы, мои страхи — они нарастают и не отпускают меня никогда…
Мои руки сжимаются в кулаки. Дейн удивленно опускает глаза, словно ему не терпится увидеть, как я теряю самообладание.
Не надо!
Я слышу это как шепот — мое лучшее «Я».
Если я сорвусь, это послужит ему отличным предлогом не пускать меня в дом.
Но если я буду сохранять спокойствие, он должен быть благоразумен. Он должен — до тех пор, пока я остаюсь спокойной.
Будь спокойна, малышка, будь спокойна…
— Эрни оставил Блэклиф мне, — повторяю я. — И я собираюсь его отремонтировать. Так что мне придется ездить по этому пути. На самом деле, часто.
— Этого не произойдет.
Этого достаточно, чтобы я потеряла свою слабую дипломатическую хватку.
— Почему, черт возьми, нет? Серьезно? Почему тебя это вообще волнует?
— Я не хочу, чтобы сюда приезжали бригады людей, чтобы ты могла превратить этот дом в какое-нибудь модернизированное чудовище и продать его за доллар.
— Здесь не будет бригад, буду только я! И, может быть, электрик, — признаюсь я.
Это заставляет его задуматься. Он снова оглядывает меня с ног до головы, задерживая взгляд на дыре на моей рубашке.
— Ты собираешься провести весь ремонт самостоятельно?
Недоверие, к которому я привыкла. Я 5 футов 4 дюйма, у меня фиолетовые волосы и пирсинг, и хотя я выгляжу не так молодо, как Джуд, я точно не кричу «ответственный взрослый». Хотя именно такой я и была дольше, чем большинство людей.
— Да, я собираюсь сделать это сама. Потому что я чертовски эффектно обращаюсь с электроинструментами.