Гримстоун (ЛП)

Я представляю, как мой отец произносит эти слова. Я бы предпочла думать о нем спокойно и ободряюще, вместо того чтобы вспоминать его ужасное белое, застывшее лицо.
Я представляю, как в уголках его глаз собрались морщинки, а по краям бороды — маленькие коричневые веснушки.
Только одна проблема, папа… Я очень давно не контролировала себя.
Я справляюсь и заставляю это работать. Это не одно и то же.
Тем не менее, я заставляю себя считать вдохи, пока мое сердце немного не замедлится.
Я ненавижу сон в параличе. У меня это не в первый раз и даже не в тридцатый. В моем списке самых ненавистных кошмаров он занимает примерно середину, после финала, где огонь проносится по коридору и сжигает нас всех заживо, и того, где корабль переворачивается и все висит вверх тормашками.
Финал, который я ненавижу больше всего, ближе всего к тому, что произошло на самом деле — мы с Джудом спасаемся с корабля одни на спасательном плоту.
Но во сне вместо того, чтобы мотаться восемь мучительных часов в темноте до прибытия береговой охраны, мы с Джуд плывем по черной, неподвижной воде. Пока, без предупреждения, наш плот не накренился, и Джуда не затянуло в водоворот. Я пытаюсь удержать его, я цепляюсь за его руки, но у меня недостаточно сил. Его вырывает и утаскивает под воду. И я остаюсь совсем одна, потому что не смогла его спасти.
Не нужно быть Фрейдом, чтобы объяснить, почему этот человек выводит меня из себя больше всего.
Джуд — это все, что у меня осталось. Забота о нем для меня важнее всего на свете — и с ним не всегда легко.
Я понимаю свои ночные кошмары.
Что я хотела бы знать, так это как вернуть их на место, чтобы я могла нормально выспаться ночью.
Мне следует укрыться одеялом прямо сейчас — завтра я буду без сил чинить забор Дейна после всей моей собственной работы. Но я сомневаюсь, что более трусливо, чем мне хотелось бы признать, при мысли о возможности вернуться в тот же сон.
В комнате холодно и тошнотворно. Мои худшие страхи сгущаются вокруг меня. Они шепчутся в трубе вместе с ветром.
И вдалеке, на нижнем этаже дома, я слышу звуки пианино…
Бинг... бинг... бинг…
Глава 11
Дейн
Реми вылезает из своего грузовика, она выглядит сонной и надутой. Я ожидал это, а может, и чего-то похуже, поэтому жду на тенистом крыльце, потягивая джин.
— Мне понадобится немного этого, — говорит она в качестве приветствия.
Я уже принес для нее бокал, не то чтобы она заметила. У бедной Реми была беспокойная ночь.
Я наливаю ей двойную порцию, растирая лайм по краям.
— Спасибо, — Реми опрокидывает стакан и вытирает рот рукой. У нее до смешного практичный подход к делу, как будто она забывает, что другие люди могут ее видеть.
Сегодня на ней джинсы, в которых дыр больше, чем самой ткани. Участки ее голых коричневых ног просвечивают сквозь рваную джинсовую ткань.
Реми по-своему умеет выражать эмоции. Темные круги под глазами и угрюмый взгляд выглядят на ней довольно сексуально — ее черные брови низко нависают, а нижняя губа надута.
— Ты выглядишь усталой.
— Я устала.
— Тяжелая ночь?
Она бросает на меня подозрительный взгляд поверх края своего бокала. Она уже выпила джин, но кладет в рот немного льда и катает его по языку. Это сексуально, и она знает, что это сексуально.
Я скрещиваю руки на груди, прислоняюсь к дверному косяку и смотрю прямо на нее. Если она думает, что сможет победить мое бесстрастное лицо, значит, ей снятся сны похуже, чем прошлой ночью.
Я наблюдал, как она металась и стонала на кровати больше часа…
Что мучило ее во сне?
Что она видела, когда уставилась на меня и закричала?
Она глотает лед, практически не сводя с меня глаз.
— Не хуже, чем обычно. Можно мне пописать?
— Прости?
— Могу я воспользоваться твоим домом, чтобы пописать?
Я действительно не могу понять, узнала она меня или нет.
Ее глаза были пустыми, но она смотрела прямо на меня…
 
Я знал, что это рискованно — забираться наверх, чтобы заглянуть к ней в окно. Но когда я увидел ее распростертой на кровати, запутавшуюся в простынях, одетую только в эту тонкую белую майку…
Она извивалась, словно запуталась в паутине, простыни обернулись вокруг ее ног, спина выгнулась дугой. Шел небольшой дождь, капли барабанили по стеклу, отбрасывая веснушчатые тени на ее кожу. Каждая быстрая вспышка молнии обесцвечивала ее белизну и превращала нижнее белье в ткань...
Я скорчился на дереве, медленно приподнимаясь на ветке, понимая, насколько это безумно, но не в силах сопротивляться ее телу, бьющемуся на кровати, ее груди торчали вверх...
Я посмотрел ей в лицо.
Ее глаза распахнулись, и она закричала…
— Заходи, — я стою в дверях, так что ей приходится задевать меня за грудь.
От этого легкого прикосновения нас обоих бросает в дрожь.
Реми поднимает взгляд, ее волосы щекочут мне подбородок. Наши взгляды встречаются, и она приподнимает подбородок, как будто угрожает мне... или провоцирует меня снова поцеловать ее.
Я долго смотрю на ее рот.
— Ванная вон там, — я указываю.
Когда она закрывает дверь, она не утруждает себя включением воды или вентилятора, поэтому я слышу отчетливый звук ее горячей мочи, попадающей в унитаз. Мой член твердеет.
Скрип ее кроссовок по половицам заводит меня. Джинсы шуршат по ее ногам, когда она натягивает их, издавая невыразимо интимный звук.
Я проскальзываю обратно в гостиную, пока она моет руки. Она появляется снова, прижимая большой и указательный пальцы к внутренним уголкам глаз.
— Спасибо, — она направляется к выходу, не глядя на меня.
Я становлюсь перед ней так, что ее лицо оказывается напротив моей груди, выводя ее из равновесия. Я хватаю ее за руки, чтобы удержать.
— Ты в состоянии махать молотком после выпивки? Я не хочу, чтобы мне пришлось зашивать вторую ногу.
Это ложь — я с радостью дотронусь до любой ее части.
Реми качает головой.
— Я в порядке.
Еще одна ложь.
— Тебе нужен кофе, — заткнись, идиот. Целых два дня я с нетерпением ждал возможности понаблюдать, как Реми потеет и сгибается у меня во дворе, а теперь я подрываю свой собственный план.
Она открывает рот, чтобы отказаться, но, должно быть, на нее накатила волна усталости. Она вздыхает и вместо этого опускается на мой диван.
— Ладно, ты меня убедил.
Я оставляю ее там, пока завариваю свежий кофе. Проходит меньше минуты, прежде чем диван скрипит, когда она приподнимается, чтобы заглянуть на мои полки. Я даю ей достаточно времени, чтобы понаблюдать, молча ругая себя на кухне.
Что, черт возьми, я делаю?
Она делает меня таким импульсивным.
Реми — агент хаоса. Все женщины таковы, но она больше, чем большинство.
Все в ней неправильно и не то, что мне нравится. Но это именно то, что заставляет меня желать ее, как кислинку и специи.
Мой член наполовину затвердел в штанах. Так было с того момента, как я услышал, как ее Бронко громыхает по дороге.
Я прижимаю ладонь, вжимая ее в нижнюю, горячую точку.
Когда я выношу кружки, Реми снова стаскивает книги с моих полок. Она изо всех сил старается смотреть, а не трогать.
Она поднимает Сутру Лотоса.
— Ты медитируешь?
— Каждый день.
— Правда?
— Ты, кажется, удивлена.
Она беспокойно пожимает плечами. Она выглядит измученной и немного безрассудной.
— Кажется, немного не в себе для врача.
— Врачи знают, что разум силен. К лучшему это или к худшему.
— Что это значит?
Я вкладываю кружку с кофе в ее ладонь.
— Тебе может не нравиться все, что делает твой разум. Неконтролируемый разум — он... неконтролируемый.
— Кошмары, — бормочет Реми.
— Меня больше волнует, что происходит, когда я бодрствую.