Милфа (СИ)

Домой.
Мне нужно вернуться домой.
Я не знаю, как. Не знаю, что буду говорить. Но мне нужно туда. Мне нужно хотя бы что-то, за что я смогу зацепиться.
Я выпрямляюсь, собирая в кулак последние силы, и шаг за шагом двигаюсь в сторону дороги.
Ощущение, что жизнь кончена. Но я ещё дышу.
  
39
 
Я возвращаюсь домой как во сне. В каком-то плотном, молочном тумане, как Николь Кидман в фильме “Другие”.
  
Кажется, что я плыву, а не иду, будто воздух сгустился, превратился в вязкую, липкую массу, которая мешает дышать. Мешает думать.
Да и не хочется думать вовсе. Не получается. Мысли словно трясина. Огромное болото боли.
Я никогда не ездила на попутках. Тем более ночью. Безумной ведь надо быть, чтобы сесть к кому-то в машину среди ночи.
Но, наверное, у меня такой вид, что эти двое парней, чью машину я тормознула возле круглосуточного супермаркета, даже вопросов не задавали. Да и было ощущение, что мне плевать. Я вся онемела. Застыла.
Они высаживают меня напротив парка, и я иду домой. Даже думать не хочу, что там может сейчас произойти. Мне уже все равно сейчас. После такого позора и кошмара.…
Я открываю калитку и поднимаюсь по лестнице на автопилоте, механически вставляю ключ в замок, поворачиваю, вхожу внутрь.
Тишина. В доме так же темно.
Я иду в спальню. Роман спит, его ровное дыхание заполняет комнату.
Я замираю на пороге, пытаясь осознать, что мне теперь делать, но голова совершенно пустая. Меня словно выпотрошили. Всё внутри выжжено, только пепел, только раскаленные угли в грудной клетке.
Я переодеваюсь, скидываю одежду, которая теперь кажется чужой и грязной. Кожа ноет от воспоминаний прикосновений рук Ильи, покрывается мурашками, стоит лишь вспомнить его обезумевшие глаза.
Влезаю под одеяло, стараясь не шевелиться, чтобы не разбудить мужа. Свернувшись калачиком, прячу лицо в подушку.
Тело содрогается от беззвучных рыданий. В животе сводит спазмом.
Я раздавлена. Я предана. Кажется, что сердце разорвалось на части, а из осколков вытекает какая-то холодная, липкая пустота. Меня затягивает в неё, я тону.
Больно. Господи, как больно.
Я не знаю, сколько так лежу, но в какой-то момент слёзы высыхают, оставляя после себя сухую, болезненную пустоту. Тьма накрывает меня с головой.
Утро.
Я открываю глаза и сразу понимаю, что не хочу вставать. Не хочу открывать глаза и смотреть в новый день. Не хочу делать вид, что я жива.
Из ванной доносится шум воды. Роман в душе.
Я сажусь на кровати, провожу ладонями по лицу. Внутри — ничего. Ни боли, ни страха, ни злости. Только тянущая пустота.
Я поднимаюсь, машинально натягиваю халат и иду на кухню. Открываю холодильник, достаю яйца, масло, нарезаю хлеб. Всё происходит само собой. Как будто я просто программа, которая выполняет заложенный в нее алгоритм. Разбиваю яйца в сковороду. Грею чайник. Накрываю на стол.
Роман спускается уже в костюме и с дипломатом, садится напротив.
— Доброе утро, — говорит он, берёт чашку с кофе и подносит к губам.
Я молча киваю. Не хочу смотреть на него. И на себя в зеркало не хочу.
Роман завтракает и, прикоснувшись губами к моей щеке, уходит.
Я же остаюсь в своем вакууме без мыслей и ощущений.
В пустоте.
Дни тянутся один за другим, сливаются в тягучую серую ленту. Я хожу на работу. Возвращаюсь домой. Готовлю еду. Разговариваю с Романом, с Костей по телефону.
Делаю всё, что должна. Как должна.
С утра я просыпаюсь с тяжестью в груди, но не даю себе времени на рефлексию. Душ, одежда, макияж. Всё автоматически. На работе мне говорят, что я выгляжу уставшей, но я лишь улыбаюсь в ответ. Кто-то шутит, что мне нужен отпуск, но внутри меня это даже не вызывает реакции.
Я прихожу домой, снимаю туфли, переодеваюсь, мою руки. Готовлю ужин, ставлю тарелки на стол. Иногда Роман говорит о новостях, обсуждает что-то, что случилось на работе. Я киваю, поддакиваю, произношу какие-то нейтральные фразы, но смысла в них нет.
Я словно пустая оболочка.
Вечером я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Темные круги под глазами, взгляд, в котором больше нет жизни. Я беру кисти, пытаюсь рисовать, но каждый мазок кажется лишним. Бумага остаётся почти нетронутой.
Ночью я ворочаюсь в постели. Сон не приходит. В темноте я смотрю в потолок, слушаю, как дышит Роман, и думаю о том, что я задыхаюсь. Не от страха, нет. Он умер вместе с другими чувствами. А от этой пустоты.
Но утром всё начинается заново.
Я не живу. Я существую.
Сегодня пятница и у меня занятие в художественной школе. Мне не хочется рисовать, но я иду. Положено ведь — расписание.
Прихожу и едва заставляю себя поздороваться с одногруппниками. Они улыбаются, кто-то шутит, кто-то оживленно обсуждает последние работы. Я киваю, отвечаю на приветствия, но не задерживаюсь ни с кем взглядом. Слова даются с трудом, и, честно говоря, я не чувствую в них необходимости.
Преподаватель раздает листы, краски, ставит перед нами натюрморт — старый медный кувшин и корзину с фруктами. Все берутся за работу, кто-то оживлённо обсуждает технику, делится палитрой.
Я молчу. Просто беру кисть и начинаю рисовать.
Цвета выходят слишком тёмными. Глубокий синий, чернильный чёрный, размытые красные пятна. Кисть движется почти автоматически, но я вижу — моя рука не хочет выбирать другие оттенки. Не получается. В груди словно клубок тяжёлых нитей, который с каждым мазком затягивается всё туже.
— Лиля? — раздается голос преподавателя. Я вздрагиваю и поднимаю голову.
Он стоит рядом, смотрит на мою работу с лёгким недоумением.
— У тебя необычная подача, но.… ты в норме? — мягко спрашивает он.
Я сжимаю кисть крепче, ощущая, как ногти впиваются в ладонь.
— Да, просто экспериментирую, — выдаю в ответ.
Он кивает, но смотрит пристально. Будто видит больше, чем мне хотелось бы показать.
Я возвращаюсь к работе, но теперь чувствую себя неуютно. Всё, что есть у меня внутри, медленно просачивается на бумагу.
Грязные мазки. Рваные линии. Опустошение.
Вдруг осознаю, что мне хочется взять канцелярский нож и просто подрать лист на мольберте. Порвать на куски. Порезать, уничтожить.
Когда урок заканчивается, я мою и складываю кисти, оттираю краски от пальцев, прощаюсь. Мне всё равно, что кто-то зовёт в кафе после занятия. Всё, чего я хочу — добраться до дома, спрятаться, провалиться в сон. Хотя сон не приносит покоя. Я уже знаю это.
Сорок минут по пробкам, и я дома. Паркую машину во дворе и иду внутрь.
Но как только я открываю дверь, я сразу понимаю — что-то не так.
В доме тихо. Но тишина не такая, как обычно. Более удушливая, более тяжёлая, словно в воздухе взвеси свинца.
Я захожу в кухню, и меня резко бросает в холод.
Роман сидит за столом, сложив пальцы в замок. Его спина напряжена, он медленно поднимает на меня взгляд — тяжёлый, оценивающий.
Но я не сразу смотрю на него. Мой взгляд цепляется за стол.
Кровь отливает от лица. Тошнота тут же поднимается к горлу, и я перестаю дышать.
Перед ним разложены фотографии.
Те самые.
  
40
 
В ушах продолжает звенеть.
Я будто проваливаюсь в этот звук, растворяюсь в нем, не могу вырваться.
Смотрю на фотографии, не в силах отвести взгляд, не в силах сделать хоть что-то, кроме как стоять и ждать. Ждать неизбежного.
Роман медленно встаёт из-за стола. Словно в замедленной детализированной съёмке, я вижу, как его пальцы сжимаются в кулаки, как скулы напряжены, как по его лицу прокатывается знакомая тень — не ярость, не вспышка злости, нет. Хуже.
  
Холодный, расчетливый гнев.
— Значит, это правда, — повторяет он, и его голос звучит так ровно, что от этого становится только страшнее.
— Роман, — я открываю рот, но воздуха в лёгких не хватает, голос слабый, срывается. Кончики пальцев и переносица немеют.