Смерть, любовь и мужчины Елены Майоровой

Что требуется от актрисы, чтобы зритель ощутил ожог со сцены, экрана?
Из интервью Елены Майоровой Ксении Лариной на «Эхо Москвы» за два месяца до гибели:
«— Бывает, когда было какое-то просветление в каком-то спектакле, и ты почувствовала, что ты полетела… а как потом повторить?
— Вспоминать — это глупости. Это нельзя. Второй спектакль пытаешься повторить, а третий уже заново рожай.
— От чего это зависит?
— Ой, даже не знаю, как это было. То ли я была больная, у меня температура была повышенная, и вдруг я чувствую, что растворилась в воздухе полностью. В «Амадее», когда мы играли. И из меня какой-то юмор шел, там можно было импровизировать и словесно немножко. И где-то что-то, и несколько раз у меня так было… Это и есть вдохновение, вероятно. Когда не ты, а тобой движет какой-то образ. Но это тоже неправильно. Ведь ты контролируешь себя, ты же не сумасшедшая. Если ты отдался полностью и стал полностью Машей и Дашей, то ты сумасшедший.
Ты сыграешь только один раз в жизни своей, и после этого тебя утащат санитары. А тут ты себя контролируешь всегда, присутствуешь рядом сам, ты все понимаешь, например, очень сильные эмоции я испытываю в «Тойбеле». Меня разрывает на части. Но в этот момент я вижу — вот партнеры, вот Невинный, Шкаликов… Что это за феномен, я не знаю, как сказать. Игра это или не игра?»
В кино у нее не бывало двух одинаковых дублей. У нее практически не было неудачных дублей. Режиссеры мучились, выбирая лучший при монтаже. Игра это или не игра?..
  
ГЛАВА 29
 
Друг Елены Майоровой Евгений Миронов рассказывает о ней много и светло. Она таким человеком осталась для него — очень светлым, открытым. «Легче человека я не знал». Во время гастролей «Орестеи» Лена много рассказывала ему и Татьяне Догилевой о своей жизни. «Это была очень тяжелая жизнь, но рассказывала она обо всем просто». Однажды в Сицилии после спектакля с труппой пришел познакомиться сицилийский мафиози. В белом костюме, белой шляпе, с нагловатой повадкой хозяина жизни. Лена подошла к нему в своем белоснежном платье богини Афины, и гордый авторитет оторопел, растаял. Как будто на самом деле богиню увидел. Итальянцы ведь очень суеверны, даже мафиози. «Она была проста, — говорит Евгений Миронов. — Она была проста, как царица». Чудесное выражение. Точное. Только человек, который по-настоящему любил и понимал душу Елены Майоровой, мог найти такие слова. Он говорит о любви Елены и Сергея. Они были все время друг в друга влюблены. Они так бросались друг к другу, в разлуке постоянно говорили друг о друге… За неделю до 23 августа Татьяна Догилева и Евгений Миронов купили арбуз и пришли к Лене. Это был замечательный вечер, не могли наговориться, шутили, смеялись. Вышли, и Татьяна Догилева сказала: «Вроде бы она отошла». Оказывается, она организовала этот визит, потому что Лена была очень печальной, стала замыкаться в себе. «Я до сих пор не могу себя простить за то, что совсем ничего не почувствовал. Совсем ничего такого, — говорит Миронов. — Может, она и летает где-то здесь… Она же богиня Афина. Но это так тяжело. Так тяжело».
Я иногда встречала Лену Майорову. Знакомы не были, как актрису я ее знала очень плохо. МХАТ тогда не очень принимала. В кино видела ее, в основном, в эпизодах. Но была уверена, что ее ждут настоящие большие роли, что это настоящая большая актриса. Причем эти роли уже были, просто кино тогда не было главнейшим из искусств. Я думала: «Как-то напишу о ней…» Она производила впечатление очень незаурядного, естественного человека, который легко смеется, легко идет на контакт, но строго-настрого оберегает свою тайну. Какая-то тайна есть у каждого. Тут все дело в наличии спроса. Много ли людей хочет узнать именно твою тайну. Лена решила так… Она по-всякому, с разными людьми пыталась поделиться, открывалась, как никто, в интервью, каждой героине отдавала свое сердце, свою кровь… Но отклика она при жизни не услышала. Сергей? Этот совсем другое. А в пору смятения и дискомфорта ей хотелось спрятаться и от него. Вот и спряталась от всех нас. Я видела ее несколько раз, но то, что поняла о ней после смерти, то, что почувствовала, знакомясь с ее работами, то, что заставляло меня писать о ней раньше и сейчас, — это не просто открытие, горькое восхищение, признательность, сожаление. Это узнавание. Я как будто знала ее. В ее игре не бывает не только штампов, но даже привычного набора профессиональных приемов. Но, как, видимо, бывает с очень большими актерами: каждый ее экспромт вызывает одну реакцию: да, только так. Да, так никто не скажет, не посмотрит, не рванется, не обнимет, не оттолкнет.
  
Сейчас мне тоже, как Евгению Миронову, хочется верить, что она летает где-то рядом, как богиня Афина. Так казалось многим. Что же говорить о Сергее Шерстюке…
(УКРАДЕННАЯ КНИГА)
30 сентября 1997 г. 0.50 ночи
«Вчера на кладбище случилось то, чего я так долго ждал. Вчера… Я был, конечно, хоть водка меня не берет, все же пьян. Когда мы подошли к твоей могиле, выглянуло солнце, Вета Седова высыпала на могилу твои любимые семечки для птичек, я отломил кусок свежайшего батона и положил рядом, взял твою рюмку, а в ту, точно такую же, которую принес с собой, налил смирновку «Сухарничек» и поставил на могилу. Конечно же, выпил. Вета тоже. Юрка Мочалов бродил с камерой, а Базиль еще не знал, что болен желтухой. Не знаю, что было вкусней: водка, хлеб или семечки. Было спокойно, вкусно и радостно. Мы были рядом, нас согревало одно солнце. И вдруг из левого уголка твоих губ потекла слюна. Господи, я пишу то, о чем ты знаешь. Мы бросились рассматривать фотографию, может быть, образовалась складка или откуда-то свалилась капля дождя, — нет, слюна была под стеклом, а с обратной стороны фотография закупорена двойным черным целлофаном. Мы вертели фотографию и не могли поверить, а Юрка снимал все это на камеру. Мы верили, но не могли поверить, что ты вот так запросто показала нам, что слюнки текут, — так вкусно. Ты была с нами. Чудо.
Потом мы пошли к могиле Ирины Метлицкой. Поехали. Я не туда повез. Ты знаешь, она рядом, на машине всегда проезжаешь. Солнце скрылось. Очень долго мы бродили, пошли на другой участок. Нашли. Посидели, постояли, пошли к Наде Кожушанной, опять заблудились. Нашли могилу Жоры Епифанцева… И совсем рядом нашли Надю Кожушанную. Вета говорила: «Девочки мои любимые, все разом, в один год».
Темнело. Не вечерело, но темнело. Когда мы уезжали, Вета сказала Базилю: «Остановись у Лены. Пусть Сережа попрощается». Я подошел к тебе и не увидел никаких следов слюны.
Местечко мое рядом, Леночка. Там, где букеты цветов и твоя фотография».
Я цитирую эту душераздирающую исповедь, я верю каждой детали, но когда перечитываю свой текст, сжимаюсь внутренне. Вот кто-то прочитает, опять брякнет, как она, «пьющая и курящая», себя сожгла, как он потом пил на могиле с другими «собутыльниками», как пошли искать могилы тех, кого такой образ жизни уложил в один год… Почему мне не наплевать на безымянных злобных идиотов, записных графоманов, их злорадных читателей и слушателей? Потому что я обвиняю недоброкачественную человеческую массу в том, что нас так быстро и страшно покидают лучшие. Потому что многих в их словесном экстазе возбуждает даже чужая смерть. Потому что они всегда правы: кому придет в голову им возражать. А такие люди, как Лена Майорова, Сергей Шерстюк, никогда не были уверены ни в собственной правоте, ни в праве на счастье.
Литератор Игорь Клех, подготовивший к публикации «Украденную книгу» и написавший блестящее предисловие к ней, писал еще до ее выхода:
«Сергей был разнообразно и блестяще одарен. Он соединял в одном лице художника, литератора, историка искусств, мыслителя, наконец, эстета и создателя некого магического «театра жизни». Сочетание всех этих ролей уместнее всего определить словом «Артист», если написать его с большой буквы. Для того чтобы это сделалось очевидным всем (а, как большинство художников, он был честолюбив), недоставало только какой-то последней санкции — чтобы известность и дразнящий блеск репутации перешли в качество славы. Но было что-то в качестве времени и места, что мешало этому… Сейчас уже невозможно сказать, что именно… И вышло так, что сама жизнь продиктовала ему то, чему он раньше не мог найти форму собственными силами. Любовь водила его рукой, дописывая книгу блужданий и страстей героя, и препроводила на тот свет ее автора. Благодаря его дневнику смерти не удалось унести следом за ним и эту книгу…