Забери меня (СИ)

— Да какое общество? — раздраженно фыркаю, — толпа разодетых теток и пузатых мужиков.
Он качает головой, не скрывая досады.
— Когда же до тебя дойдет, что там не студентики сопливые, с которыми можно вести себя как деревенская курица. Не кружок любителей выпить пивка.
Обидно, что именно к ним он меня и причисляет.
— Так объяснил бы. Показал, как надо. Научил. Я умная так-то, быстро схватываю…
В ответ скучающий взгляд. Похоже умной меня здесь не считают.
— Лера… — начинает и замолкает. Потом с тяжелым вздохом продолжает. — Я с тобой не для того, чтобы учить хорошим манерам. Когда мне захочется кого-нибудь повоспитывать, я заведу ребенка. Может двух. А с тобой весело, на грани. Все время хочется то смеяться, то убивать, то трахаться… Но не более того.
От возмущения у меня полыхают щеки и сбивается дыхание.
— Значит я подхожу только для этого?
— А ты разве сделала что-то, чтобы убедить меня в обратном? По-моему, наоборот, всеми силами стремилась доказать свою неспособность вести себя, как взрослый адекватный человек.
— Ничего я не доказывала!
— Да ты что? Ну давай по порядку. Наша первая встреча. Помнишь?
Я показала ему средний палец…
— Вторая встреча.
Меня обдолбанную пытался изнасиловать какой-то хрен, а потом я полночи блевала у Барханова в туалете…
— Выходка с мелочью за такси, сообщение с требованием лишить тебя девственности… Мне продолжать?
— Не надо, — отворачиваюсь, потому что не могу выдержать его жесткий взгляд.
— Хочешь соответствовать — меняйся сама. Не шмотками, а внутри. Включи наконец свою голову и прекрати вести себя, словно маленькая девочка. А до этого времени говорить не о чем. Все будет так, как есть.
Меня крутит. От возмущения, и одновременно от стыда. Бесит, что он считает себя в праве отчитывать меня, но не могу отрицать, что сама виновата.
— Значит, я должна все переосмыслить и стать пай-девочкой?
— Слишком размытая цель. Начнем с малого. В следующий раз, если я скажу тебе, чтобы ты сидела и не высовывалась, ты так и поступишь. Поняла? Сядешь на свою бедовую задницу, сложишь лапки на коленях и будешь сидеть. Просто сидеть, запихав в самую глубокую дыру свои порывы и самодеятельность. Прогонишь из головы своих розовых пони и будешь думать!
— Я тебе собачка что ли? Чтобы сидеть и ждать? — мое возмущение все-таки пробивается наружу. Я пыталась быть вежливой, пыталась извиниться и загладить вину. Да, я не отрицаю своих ошибок. Накосячила. Но нельзя же так.
— Собачки умные и понимают, что от них хотят. В отличие от некоторых.
— Слушай, а чего, собственно говоря, ты от меня хочешь? А, Демид? Вообще, в принципе, — делаю широкий жест руками. — Чтобы сидела на жопе ровно, по команде прыгала и когда нужно снимала трусы? Молчала, думала, не напрягала. А ты в это время будешь ходить по светским раутам с другими… с достойными… и жрать черную икру золотой ложечкой.
Смотрит. Не моргая.
У меня трясутся колени, но я не могу отступить. Не сейчас. Потому что иначе он меня сломает. Уже почти сломал.
— А мне оно надо, Демид? Как думаешь? Ждать тебя постоянно, слушать как ты называешь меня бестолковой деревней, глотать издевки.
— Я разве издеваюсь? — ухмыляется он, — просто говорю правду. То, что она тебе не нравится — это твои проблемы.
— Знаешь, когда к человеку хорошо относишься, принимаешь его таким, какой он есть. Со всеми его тараканами и заскоками! — меня несет. — Я вот, например, не говорю тебе, что у тебя эмоций, как у зубочистки. Что ты порой настолько деревянный, что хочется потыкать в тебя палкой, чтобы проверить, а жив ли ты вообще. Ничего, терплю. Принимаю полностью. Не требую изменений. Потому что…
Чуть не ляпаю «потому что люблю тебя». В последний момент проглатываю роковые слова, не позволяя им прорваться наружу.
— Потому что так надо! Так правильно! И ко мне тянешься, потому что все эти твои «достойные» ничего не могут дать кроме сраных хороших манер! Признавайся, Дем, скучно с ними? Тоскливо? Поэтому и подсел на меня? Завис?
 
После этой фразы его глаза меняются. В них проскакивает что-то… жуткое.
* * *
В этот момент у Демида гудит телефон. Он достает его, равнодушно сбрасывает звонок, при этом не спуская с меня задумчивого взгляда. Сканирует, пробираясь под кожу. Оценивает. Делает выводы… подписывает приговор.
— Ты переоцениваешь свое значение в моей жизни, — выдает настолько спокойно, что у меня лопается где-то за грудиной, — я откажусь от тебя так, словно никогда и не знал.
Настолько больно, что хочется отшатнутся, но я стою, вцепившись побелевшими пальцами в перилла, морщусь и, кажется, не дышу.
Снова его телефон. В этот раз Демид отвечает:
— Слушаю.
До меня доносится размытый мужской голос. Я пытаюсь придти в себя, найти остроумный ответ. Сказать хоть что-то, но голос пропал. Штормит.
Я откажусь от тебя…
Почти выворачивает наизнанку. Я не знаю, что делать. Как исправить. Как заставить его забрать эти слова обратно. Мне жутко. Меня трясет. Я еще никогда и ни с кем не расставалась. Я не умею этого делать. Я не хочу это делать!!!
Мне кажется, что сейчас меня свалит инфаркт, а он… просто уходит.
Сукин сын просто разворачивается и уходит, продолжая разговаривать со своим собеседником!
Запоздало понимаю, что перегнула. Меня будто вытряхивает из своего собственного тела. Вижу все со стороны. Наглую, всклокоченную себя, уверенную, в собственной неотразимости и незаменимости. И взрослого мужчину, которому такие выкрутасы нахрен не сдались.
Доигралась! В этот раз окончательно.
Словно в прорубь с головой. Перехватывает дыхание. В кожу впиваются миллионы иголок. Я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы забывал. Я им дышу.
Живу нашими встречами, взглядами, прикосновениями.
Словно робот иду следом, не отрывая взгляда от широких плеч. Хочется умолять его, чтобы остался, чтобы простил. Обещать, что все пойму и исправляюсь, даже несмотря на то, что внутри нестерпимо больно, когда он бьет словами, не жалея. Я почти готова это сделать, но вспоминаю его «ты переоцениваешь свое значение в моей жизни». В голове снова что-то щелкает, и включается защитный механизм. Тот самый, который заставляет сыпать глупостями и раздувать грудь в мнимой гордыне.
— Ну и катись! — шиплю вслед достаточно громко, чтобы он услышал.
И он слышит. Замирает возле машины, едва взявшись за ручку. Мне кажется, что сейчас его выдержка даст сбой, и он рванет обратно, чтобы наказать. Черт побери, я даже рассчитываю на это, мечтаю до искр в голове.
Боже, как я хочу быть с ним рядом. С недовольным, ворчливым педантом, чопорным занудой. С ним с любым… Не уходи, пожалуйста…
— Думаешь, ты один такой? В костюме и с крутой тачкой? — продолжаю сыпать глупостями, забивая последние гвозди в крышку гробы наших отношений.
Кто-нибудь заткните меня. Выкиньте в реку, чтобы охладилась и пришла в себя.
Барханов криво усмехается, качает головой и садится в машину. Наши взгляды напоследок пересекаются, и в его нет ни единого отголоска сожалений. Демид Барханов не привык жалеть о ерунде. К сожалению, в этот раз ерунда — это я.
Он уезжает, а я остаюсь на набережной. Вокруг люди, но я одна. Совсем. И тот холод, что расползается по легким не убрать никому.
— Катись ты к черту, Замороженный, — зло стираю слезу, сорвавшуюся с ресниц и обжегшую кожу влажным ядовитым прикосновением, — катись ты к черту!
Я не буду из-за него реветь. Ни за что. Подумаешь мужик. У меня их еще столько будет, что только успевай выбирать.
Убеждаю себя, а глаза по-прежнему печет, и губы начинают предательски подрагивать. Ну уж нет. Ни за что!
Не достоин!
Набираю номер Алены.
— Привет, пропащая, — радостно приветствует она.
— Привет, дорогая, — мой голос нарочито бодр. Звенит от поддельной радости, но подруга не слышит горечи, спрятанной на дне. — Приглашение на сегодняшний вечер в силе?