Солдаты афганской войны
Иногда в ожидании дальнейших распоряжений, чтобы личный состав попусту не просиживал в курилках, взвод строили, и так мы могли стоять довольно долго безо всяких команд. Разговоры и шевеления в строю — недопустимы. Особенно за этим следили в начале лета — в разгар комариного сезона.
— Смирно!
Курсанты не любили эту команду, а комары — наоборот. Заслышав эту команду, они смело атаковали незащищенные позиции — лицо и руки. Стоящий рядом со мной курок, чуть дунул, чтоб спугнуть назойливого комара, и тут же получил пинка: «Не шевелись!»
Сержант тем временем, отмахивая от себя комариную братию, идет вдоль строя. Под его взором все стоят как истуканы. Скосив глаз, я в бессилии наблюдаю, как распоясавшийся маленький летающий вампир обстоятельно изучает мой нос, выбирая получше место для прокола, и, уперевшись лапками, вводит свой хобот по самую голову. Его брюшко быстро наливается и становится красным. Накачавшись, он спокойно и безнаказанно улетает восвояси.
— Что за шевеления в строю! — это сержант увидел, как курсант, пытаясь незаметно стряхнуть комара, чуть дернул кистью руки.
— Забыл, что по команде «Смирно!» надо стоять смирно? А-а?.. — и, отступив пару шагов назад, сержант предупреждает взвод:
— Вечером всему взводу готовиться к кроссу!
По всякой провинности обязательно должны быть приняты меры. Но поскольку утреннее и дневное время посвящено учебе, то необходимые мероприятия обычно откладываются на вечер вместо самоподготовки — единственный час почти свободного времени, когда можно написать письмо домой, если, конечно, успеешь привести внешний вид и конспекты в порядок.
Вечером сержант строит взвод:
— Взвод! Бегом, марш!
Взвод бежит к местному довольно глубокому оврагу, где находится природное спортивное сооружение для вздрючки личного состава, именуемое курками «е. ун-гора», которое представляет собой плотно утоптанную дорожку, соединяющую два противоположных крутых склона. По приказу взвод бегает табуном с одной вершины на другую, туда-обратно, туда-обратно, пока не остановит сержант. Нам по распоряжению Сакена покорять высоты этого оврага приходилось довольно часто: то ему после бани не достанется новый тельник или портянки, то не смогли достать трусы черного цвета — и ему приходилось одевать такие же как и у курков — синие; или за то, что после приказа, когда Сакенов из дедов уже перешел в дембеля, кто-нибудь, невзначай, в отсутствии офицеров обращался к нему по старинке как и раньше: — «Товарищ сержант», вместо уже «положенного» для дембеля по имени-отчеству: — «Султан Стамшалович».
К счастью для нас, как раз перед нашим приездом, в учебке случилось одно особое ЧП. Тогда был в моде бег в противогазах, и сержанты так загоняли курков кроссами в «резиновых намордниках», что один, не выдержав нагрузок, как упал на землю, так и не встал. Привести его в сознание так и не удалось. Врачи сказали — слабое сердце. Поэтому мы в противогазах бегали лишь несколько раз, только когда сдавали норматив.
Частенько на утреннем осмотре сержанты проверяли не только внешний вид, но и содержимое карманов:
— Все из карманов вынуть!
Если у кого в результате этой проверки в руках оказалось что-то лишнее, не предусмотренное уставом, например, письмо — то это уже нарушение.
— О-о! Учишь наизусть письмо от мамы? А-а?! Что, сынок, по мамочке скучаешь? Письмо — это сифилис! Письмо прочитал и сразу выбрасывай!.. Запомни, задр..та, — карманы в штанах существуют только для уставного вида и чтобы в них ничего не было! Понятно? А-а?!
— Так точно! Понятно!
— Молодец, что все понял — значит от «похорон» освобождаешься. На всех остальных это не распространяется! Все слышали — сегодня все отправляемся на погребение.
В течение дня выбирается свободное время, и взвод, прихватив с собой лопаты, убегает за несколько километров. Там все дружно роют «могилку» для письма — яму внушительных размеров, по размерам соответствующую окопу для БМД — на что уходит почти час. Затем торжественно опускают письмо на дно, «могилу» зарывают и со всеми почестями: сняв голубые береты, с минутой скорбного молчания — провожают его в последний путь. Попрощавшись, налегке бегут обратно. Если по возвращении начнется разборка с провинившимся, то сержант этому только рад:
— Сами подтягивают дисциплину! Молодцы!
Быть наказанным — всегда неприятно, но самое страшное и обидное — это когда на тебя натравливают «родной» коллектив. В других взводах на этой почве уже произошло расслоение личного состава на простых курсантов и на жлобов — тех, которые сами гоняли своих же сослуживцев. У сержантов с такими жлобами складывались вполне дружеские отношения, и они зачастую назначали их старшими при выполнении разных работ.
Однако в нашем взводе откровенных жлобов, какие оказались в других взводах, не было. Управлять дружным коллективом гораздо сложнее, чем разобщенным. Дружный коллектив может сговориться и выйти из подчинения. Сержанты понимали такую опасность и поэтому всячески старались нас стравить между собой.
Как-то, еще в первый месяц пребывания в учебке, один из курсантов нашего взвода совершил какое-то нарушение. После отбоя Сакенов не раздеваясь лег на свою постель и тихо скомандовал:
— Взвод, подъем!
Мы быстро построились и так продолжали стоять в ожидании дальнейших команд. Но Сакенов чего-то тянул. Дав пятиминутную выдержку, он, наконец, приказал виновному выйти из строя и рассказать всем о проступке.
— Что делать будем? — спросил у взвода Сакенов, когда курсант кончил объяснять. — А-а?
Никто не нашел что ответить. Прошло еще минут пять.
— Надо, чтобы взвод сам разобрался, — не поднимаясь с койки, продолжал Сакенов. — Пока не разберетесь — отбоя не будет. Все ясно?
— Так точно! — ответил строй.
Но я не понимал: «Чего Сакен от нас хочет? И как мы с ним должны разобраться? Может, отругать? Или провести комсомольское собрание, что ли?»
Взвод молча стоит. Перед строем — виновный. Время идет. Пять, десять, пятнадцать минут проходит. Никто не двигается и не говорит. Поеживаемся от прохлады. Ноги не держат, спать хочется — хоть на пол падай.
— Что надо-то? До утра, что ли стоять будем? — думал я про себя.
Наконец, один догадался. Подойдя к виновному, он двинул ему в челюсть, хоть и не сильно, но и не слабо, а затем подошел к Сакенову с докладом:
— Товарищ сержант, разрешите доложить!
— Давай.
— Мы разобрались.
— Взвод, отбой, — сразу же скомандовал Сакен, и все с облегчением разбежались по койкам.
На следующий день курсант, учинивший разборку, хоть никто к нему претензий и не имел, оправдывался перед нами:
— Угораздило же меня. Черт его знает — так получилось. Сами понимаете, иначе бы стояли до самого утра.
Больше в подобных делах он не участвовал.
Самый черный день
Стой, солдат, сдержи свои нервы,Стисни зубы и глубже дыши,Ты — не первый, и ты — не последний,Все отслужили — и ты отслужи!Как-то в начале августа, после стрельб на полигоне, взвод опаздывал на ужин. Для экономии времени Шлапаков повел нас не обычным путем — по лесной дороге — а напрямик — через болото. Так было километра на два короче, но по топям бежать медленнее и Шлапак гнал нас вовсю.
Мне в сапоги попала вода и портянка на одной ноге сбилась. Если хотя бы на несколько секунд остановиться, перемотать портянку — все было бы нормально, но останавливаться нельзя. Когда добежали до расположения, в том месте, где съехала портянка, кожа стерлась. С того дня и начались для меня настоящие испытания. Никакой возможности чтобы рана зажила не было: все время беготня в сапогах. Так я мучился изо дня в день. Рана постоянно гноилась, а стопа отекла так, что с трудом проходила в сапог. А жаловаться нельзя: это как закон — хоть умирай, но не смей признаться, что тебе плохо. Еще все осложнялось тем, что здесь, в армии, даже самые незначительные ранки таят в себе большую опасность, поскольку нет возможности их подлечить.