Солдаты афганской войны

— Да-а… Ну и разбарабанило… Слушай, ты это… не говори как там было. Выдумай чего-нибудь… Обещаю, как выздоровишь будешь жить как дембель. Хорошо?
— Врет, конечно, лишь бы отмазаться, — подумал я. — Он из другого взвода, ко мне никакого отношения не имеет. Да и кроме того, еще на первом осмотре я уже сказал офицеру-врачу, что на лестнице поскользнулся.
Усложнять отношения было незачем и не хотелось.
  
— Да ладно, чего там — в жизни всякое бывает, — согласился я. В знак того, что поняли друг друга, мы пожали руки, и Каратеев ушел.
День шел за днем. По утрам сержанты-медики внимательно осматривали колено, но, поскольку были убеждены, что ушибы на солдатах должны проходить сами собой как на собаках, то до лечения дело так и не дошло.
Тем не менее в их компетентности я не сомневался ни на секунду. Они обильно смазывали раны йодом, крепко перебинтовывали и сразу же отправляли курсантов к их ратной учебе.
В ПМП никто из курсантов подолгу не задерживался, и в этом была прямая заслуга сержантов-медиков. Особенно отличался в «умении лечить» сержант Микола — здоровенный детина высоченного роста, который видел в своих пациентах лишь неисправимых симулянтов, отлынивающих от боевой и политической подготовки. Вот и предписывал всем больным куркам сеансы интенсивной трудотерапии, заставляя подопечных ему «шлангов» бесконечно драить ПМП: мыть стены, полы, протирать пыль. Ну а уж коли Микола на пути следования встречал пациента-курка, то без всяких объяснений, с ходу бил ему в челюсть — для профилактики. После такого «медицинского обслуживания» курки уже не считали, что хуже чем в роте нигде быть не может и все больше склонялись к мысли, что дела со здоровьем у них не так уж и плохи и старались как можно быстрее опять встать в строй.
Но особенно непревзойденными доками сержанты-медики были по части лечения от ночного недержания. Разработанный ими оригинальный метод лечения был прост, надежен и давал стопроцентную гарантию.
Эта коварная болезнь неожиданно настигала некоторых курсантов уже через неделю после прибытия в учебку. Прослышав, что «ссыкунов» списывают, хитрые курки, тяжело переносящие разлуку с родным домом, иной раз замышляли дьявольский план возвращения — и «дуют под себя».
Вначале с недугом пытаются бороться традиционными способами, не прибегая к помощи медицины: стелют под больного клеенку, чтоб уберечь казенные постельные принадлежности, а уделанный матрас демонстративно вывешивают на просушку, самого же виновника выставляют при нем на охрану часовым. Когда такое случалось, сержанты непременно заворачивали свои взвода к месту сушки:
— Смирно! Равнение направо! — взвод переходит на строевой и с хохотом отдает «часовому» честь.
Если же болезнь все равно дает рецидив, то, чтобы пресечь распространение опасной эпидемии, «заболевшего» срочно отправляют в ПМП, где он и попадает в надежные руки сержантов-медиков. К лечению приступают не медля: ставят ему под кровать вместо ночного горшка двухпудовую гирю и предписывают:
— Теперь всюду ходи только с гирей. В сортир будешь ходить круглосуточно, через каждые полчаса, тоже с гирей. Увидим, что отпустишь — сразу получаешь п..дюлей.
Весь день больной таскается с двухпудовкой: строго по графику посещает туалет, после чего — обязательный доклад сержанту-медику — оправился или же не получилось. Если сержант куда запропастится, то курсанту приходится его разыскивать по всем комнатам ПМП, а то и по близлежащей территории, не расставаясь с гирей ни на секунду.
Ночью, чтобы не случилось беды, за больным строго следит дневальный. Он будит больного каждые полчаса, и тот, подцепив гирю, вновь отправляется в путь.
Максимум недельный курс давал твердый положительный результат, и выздоровевший курсант — будущий десантник — снова занимал свое место в строю как полноценный воин.
Однако у докторов из медпункта не было столь же богатого опыта лечения больных с поврежденным коленом, и через неделю меня отправили в медсанбат.
Медсанбат находился в километре от нашей части. Там раза два в день колено прогревали черными дисками, излучающими СВЧ.
Две недели все шло отлично — никаких изменений. Но потом я с ужасом стал замечать, что опухоль начала спадать, а нога понемногу сгибаться. Я понял, что становлюсь на путь неминуемого выздоровления, а в роту возвращаться не хотелось.
Что и говорить, тут мы жили как в санатории. Правда, были некоторые неудобства: всех нас, кроме лежачих больных, постоянно заставляли мыть полы, убирать и выполнять множество прочих дел — так что сильно не побездельничаешь. Но самое неприятное — здесь запрещалось курить. Приходилось искать окурки черт знает где. Самыми рыбными местами, безусловно, считались ведра для мусора возле туалетов — там бычки не пропадали. Даже те, которые были короче чем на затяжку, потрошились и шли на самокрутки. А на стене туалета кто-то даже в сердцах нацарапал: «Просьба не бросать бычки в унитаз — очень плохо раскуриваются!»
Но особенно не пришлась мне по душе медсанбатовская диета — готовили здесь прилично, но уж очень экономно, и потому больные всегда были голодные. Выходишь из столовой, и первая же мысль в голову: «Пожрать бы что-нибудь!» — Все только и ждали, когда следующая кормежка. Зато тут я сбросил два «лишних» кило.
Рассказывали, что незадолго до меня в медсанбате случилось ЧП — один больной курсант выбросился из окна вниз головой и разбился насмерть.
— Слаб характером оказался, — вспоминали тот случай больные. — Ему девушка написала, что выходит замуж. Вот у него нервы и сдали.
Такое случалось не только в нашей учебной дивизии. И в других частях бывало, когда солдат, замордованный армейскими порядками, узнав, что его еще и бросила девушка, то выстрелит в себя, то повесится. И не девушки были главной тому виной: постоянные унижения и безысходность заводили солдат в такие тупики, выхода из которых они уже не видели. Некоторым армия преподносила такие уроки жизни, с которыми они дальше жить не могли.
Был момент, когда нехорошие мысли посетили и меня.
В тот день было холодно и мерзко. Моросил дождь. На душе было так погано, так гадко, что я, глядя на проезжающую возле нас колонну БМД, отрешенно мусолил навязчивую мысль:
— Вот если брошусь сейчас под гусеницы так, чтобы ноги придавило, пусть их отрежут — зато демобилизуют. Буду лежать себе в постели, ничего не делать. Вот оно и избавление.
Конечно, в ту минуту я четко осознавал, что на самом-то деле не брошусь, что здоровье — оно дороже, но подлая идея все-таки бродила в моей голове.
В медсанбате я провел чуть больше месяца. Нога восстановилась полностью, и я возвратился в роту. Дембельской жизни, которую обещал мне Каратеев, я, естественно, так и не увидел. Все оставалось по-прежнему. Правда, сам Каратеев, как мне показалось, несколько изменился: потерял интерес гонять свой взвод, больше лежал у себя на койке и уже почти ничего не делал. Вскоре с группой других сержантов-дембелей он взял «дембельский подряд» — крыть рубероидом крышу — и они там проработали почти до самого увольнения в запас.
  
Разнарядки
 
 
 
 
Два солдата из стройбата
 
Заменяют экскаватор.
 
А один из ВДВ
 
Заменяет их вдвойне!
 
 
(Из альбома солдата)
 
 
Хотя солдаты по их прямому предназначению должны готовиться только к войне, однако больше времени у нас отводилось мирному физическому труду. В армейских буднях нам частенько приходилось использовать лопату и лом: наравне со строительными войсками мы вкалывали на разнарядках на гражданских стройках, а по осени участвовали в затяжных «боях» по уборке урожая. Родина одинаково доверяет десантнику как грозный автомат, так и вполне мирную лопату, даже лопате отдавая явное предпочтение.