Москва майская

Ребята куда-то исчезли, и, свернув несколько раз, Эд бежал теперь один по совсем сонному какому-то переулку, мимо временного забора из досок. Дыша со свистом. О ужас! Впереди тротуар обрывался, и дорогу перекрывал старый дом о двух этажах. Тупик! Он побежал обратно вдоль временного забора, сознавая, что бежит прямо на преследователей, им в лапы…
— Эд, давай сюда! — раздался сдавленный шепот откуда-то снизу и сбоку. Он продвинулся к голосу, вошел в дыру в заборе и там в сети траншей, вырытых строителями, обнаружил под собой голову Величанского.
  
— Прыгай скорее!
Он прыгнул и побежал вслед за Сашкой, пригибаясь, в глубину строительных кишок. Они заползли глубоко под какие-то совсем мокрые доски и замерли там.
Топот приближался. Некто затоптался у забора.
— Они должны быть где-то здесь. Больше им некуда деться. Я видел, как они свернули в этот переулок.
— Хуй ты их тут найдешь без фонаря, — сказал другой голос.
— Я все же посмотрю… — Тяжелые приблизились по мосткам шаги. Сашка чуть пошевелился рядом с Эдом, видимо, волнуясь.
— Ты там осторожнее, — посоветовал голос. — Никогда не знаешь с этими психами-интеллигентами. Врежет по голове кирпичом…
— Я ему врежу, еби его мать, — сказал первый. Мостки заколебались совсем близко к ним, и на голову Эду просыпался песок, или цемент, или еще бог знает какая строительная дрянь. Стало слышно, как наверху, над ними, шумно дышит милиционер, очевидно, оглядываясь в темноте. — Ушли, пидары! — выругался он и пошел, колыхая мостки, к забору.
— Кажется, прорвались, — прошептал Сашка, и Эду стало слышно Сашкино дыхание. Вдруг возникли запахи и едко откуда-то понесло негашеной известью. — Полезли, Эд, — сказал Сашка. — Может, на метро еще успеем.
С предосторожностями они вылезли из траншеи и выбрались из тупика. Вышли на Трубную площадь. На Трубной было темно и колыхались шумно с трех сторон деревья сразу трех бульваров: Цветного, Петровского и Сретенского.
— Пока, Эд! — сказал Сашка. — Надеюсь, Аркадий убежал тоже…
Уже через несколько дней выяснилось, что Пахомов, да, убежал, но, увы, ненадолго. Он убежал от «сандуновских» мусоров, чтобы попасть в лапы к другим. Общительный, знающий, как подойти к простому народу, Аркашка умудрился еще выпить, пристроившись к компании ночных алкоголиков на Сретенском бульваре, и отправился уже очень пьяный в проезд Художественного театра — небольшую артерию — рукав (манжет впадает в улицу Горького, а плечевая часть вживлена в московское мясо сочленяющихся трех улиц). По воскресеньям проезд Художественного театра заполняет толпа так называемых книголюбов, проще говоря, черный рынок книг раскидывает там свои незримые шатры и извлекает из-под шинелей Гоголя всякие редкие литературные пакости. (Автор надеется, что и его произведения добираются каким-либо образом до асфальтового рукава, пересекши многие государственные границы. И, может быть, они оказываются в земле отцов не из последних удальцов. То есть автор надеется, что они соперничают в ценах с произведениями бородатого, тяжелозадого моралиста, проживающего в лесисто-гористом американском штате, или даже, что еще приятнее, с редко издаваемыми произведениями мертвецов.)
В три или сколько там было, четыре часа ночи проезд Художественного театра был, разумеется, пуст. Поэт Аркашка, может быть, хотел, чтобы он был полон, и потому схватил полевой металлический бак для мусора (интересной кубистическо-конструктивистской формы, предмет этот курьезно назывался в те времена «урна». Интересно, так ли серьезно называются мусорные баки сейчас?), выкрашенный в глубокий зеленый, и нанес некоторое количество ударов урной о витрины магазинов и учреждений проезда. Очевидно, желая собрать максимально большое количество собеседников и, может быть, произнести перед ними речь об из рук вон плохом состоянии работы государства с литературной молодежью, Аркадий счел нужным сопроводить каждый удар урны по витрине лозунгом. Лозунги позднее были охарактеризованы как антисоветские. Но, может быть, всякий лозунг, выкрикиваемый в полный голос между тремя и четырьмя часами ночи, воспринимается как антисоветский? Жители рукава проснулись и были возмущены. Каждому бывает неприятно и даже противно, если его будят в момент самых красивых снов, во второй половине ночи. Наиболее активные граждане вызвали стражей порядка. Ночной дозор весело, со скрипом тормозов причалил к бородатому битнику и резво скрутил его, разминая уставшие без ночных приключений члены. Так как скандинавского телосложения бородач и впьяне был не слаб и оказал некоторое сопротивление, его отправили не в камеру предварительного заключения милиции, но прямиком в «Бутырку», знаменитую московскую тюрьму, и бросили (следующее утверждение автор оставляет на совести самого Аркадия Пахомова) в ту именно камеру, где сидел в свое время Владимир Владимирович Маяковский. Может быть, начальник тюрьмы восторженно обожал стихи, может быть, он обладал повышенным чувством юмора, может быть, романтичный Аркадий сам попросился в камеру Маяковского… Возможно также, что, не имея под рукой биографии Владимира Владимировича, Аркадий запамятовал номер камеры?.. Как бы там ни было, смогист-бородач просидел в «Бутырке» три месяца. Ему готовили процесс, и только благодаря заступничеству влиятельной семьи Фадеевых (с сыном покойного писателя — Мишкой — Аркадий, оказывается, дружил) дело в конце концов замяли: всемогущая коррупция, к счастью, возобладала над справедливостью.
Уже глубокой осенью Аркашка появился, веселый, в Москве-городе и увлекательно рассказывал в компаниях о своей отсидке, о камере, параше и других тюремных прелестях. Следует отметить, что, будучи парнем симпатичным, незлым и немножко распиздяем, Аркашка придавал своим тюремным воспоминаниям этакий юмористически-романтический оттенок немрачной экзотики. В противоположность известным мастерам параши и тюряги, он живописал легко и всеми красками, а не единственно черной. Одну и ту же действительность возможно видеть по-разному, читатель. Это банальная, но глубокая истина. Аркашкина тюрьма была похожа на Аркашку, там умудрялись выпить, хохотали и попадали в идиотские ситуации. В Аркашкиной тюрьме даже ебались!
  
13
 
— Наш Союз писателей, а не их, Генрих!
— Ну и посадят нас всех. Вам что, Эдуард, вы одинокий юноша, а у меня — две семьи, двое детей, которые останутся без отца.
Генрих улыбается, но одновременно и серьезен. Эд только что горячо убеждал его в том, что нужно действовать, вырвать власть из рук литературных стариков. Он предложил Генриху развить идею, которую сам же год назад высмеял на последнем сводном заседании семинаров поэзии в ЦДЛ, — идею Шпигова о создании независимого профсоюза писателей. И Генрих, надо же, слово в слово повторил фразу, сказанную тогда Аркадием Акимовичем Штейнбергом: про две семьи и детей. Только у Штейнберга в аргументе фигурировали трое детей. Эд упустил из виду, что Генрих уже не молодежь и ему есть что терять. Смелость, очевидно, уменьшается пропорционально количеству имеющихся детей? Впрочем, юный Шпигов, не имеющий детей вовсе, оставив идею о независимом профсоюзе, успел за прошедший год примкнуть к профсоюзу зависимому и успешно делает карьеру.
Усатый, солидный, Генрих, сжимая хлорвиниловую папочку, стоит у автобусной остановки, ждет, когда подойдет автобус молодого коллеги. Молодой коллега решает попробовать еще раз.
— Да никто нас и пальцем не тронет. Кому мы нужны! Не следует лишь надвигать политических лозунгов. Наша цель — объединить нонконформистов и добиваться творческих прав. Издания независимого журнала, хотя бы ограниченным тиражом. Ведь такое количество творческих людей не вместилось в систему, находится за ее пределами.
  
— Вы наивный человек, Эдуард… Власти охраняют профсоюзы еще зорче, чем партию, ибо профсоюзы — один из их устоев. Они ведь утверждают, что они — рабочая власть.
— Так вы считаете, что моя идея нереальна?
— Абсолютно нереальна, Эдуард. Нереальнее не бывает. Забудьте о своих идеях и никому о них не говорите. Лучше дружите с Наденькой. Почему бы вам не принести ей стихи? Покажите ей, что вы делаете для себя. У вас яркие, веселые вирши. Наденька, несмотря на молодость, важный человек в «Детской литературе». Если вы ей понравитесь, она может дать вам работу. Я уверен, вы отлично сможете писать для детей. В детской литературе формальные поиски позволены. Обэриуты кормились детскими стихами. Кабаков на иллюстрировании книжек для детей мастерскую построил, светскую жизнь ведет… И нам, грешным, не зазорно. Я жалею, что поздно узнал о существовании такой прекрасной кормушки. Столько лет просидел болваном в скульптурном комбинате, за шестьдесят рублей в месяц. Поверите ли, я тысячи штук Ильичей перевидал. Гипсовых, мраморных, бронзовых… Вот ваш автобус подваливает. Заходите, Кира уехала, так что я сейчас холостяцкую жизнь веду.