Грешная одержимость (ЛП)

Каким-то образом щедрость женщины, которую все называют Матроной — как будто она какая-то злодейка из книги, вступает в противоречие с резкой и властной матерью Петра, которую я встречала всего несколько раз в жизни.
— Это так… щедро со стороны Матроны, — с благоговением замечаю я.
Сильвия улыбается, из ее уст вырывается тихий смешок.
— Это так, не так ли? Хотя, по моему опыту, даже самые щедрые добрые дела Матроны имеют подспудную мотивацию.
— Что ты имеешь в виду? — Спрашиваю я, хмурясь.
— Ну, она поехала в Россию, чтобы найти кого-нибудь, кто защитит ее сына. Она нашла Ефрема — существо, превосходящее в чьих-либо глазах, когда дело касается грубой силы, размеров и устрашения, но он даже не был совершеннолетним по закону. Она вытащила его из плохой ситуации — это правда, чем заслужила его доверие. Затем она заплатила, чтобы воссоединить его семью, что укрепило его лояльность. Оттуда она предложила ему зарплату, чтобы защищать ее сына, деньги, чтобы обеспечить его едой, кровом и ровно столько, чтобы его семья могла выжить. Возможно, это не черно-белое изображение, но мне кажется, что стратегия Матроны заключалась не в том, чтобы найти взрослого мужчину, полностью способного защитить ее сына. Она нашла шестнадцатилетнего мальчика и использовала его неудачные обстоятельства, чтобы подчинить его своей воле, чтобы ей никогда не приходилось сомневаться в верности или преданности Ефрема ее сыну.
Шокированная, я смотрю на Сильвию. Когда она говорит это так прямо, я понимаю ее точку зрения. Но я уверена, что Ефрем никогда бы так не подумал. Я знаю, как сильно он любит семью Петра. Тем не менее, слушание его истории помогает мне лучше понять, почему он без вопросов делает это. И, по правде говоря, меня не волнует, каковы были мотивы Матроны. Я бесконечно благодарна ей за решение.
Но прежде чем я успела ответить, вмешалась Сильвия.
— Все это говорит о том, что я думаю, что прошлое Ефрема может быть как-то связано с ответственностью, которую он чувствует за разрушение своей семьи. Его действия в прошлом разлучили его семью, даже если, на мой взгляд, убийство его отца было совершенно необходимо и, честно говоря, вполне заслужено.
Мои глаза округляются, когда его история завершает круг, и я вижу причину вины, которую он берет на себя. Он чувствует себя ответственным за защиту Сильвии, как и за свою мать. Так что, если бы ей угрожали в его отсутствие, это, конечно, его обеспокоило бы. А потом узнать, что я порвала связи со своей семьей, чтобы быть с ним, это должно быть такое ощущение, как будто его братьев разлучили с его матерью.
Меня охватывает глубокая печаль, когда я думаю об агонии на его лице. И мне интересно, преодолевал ли он когда-нибудь травму, которую получил в детстве. Убить собственного отца в целях самообороны — уже одно это наделило бы человека бесами.
Я делаю еще глоток вина, и Сильвия добродушно улыбается мне.
— Теперь, когда ты знаешь его историю, я хочу дать тебе небольшой совет. Не то чтобы ты спрашивала мое мнение, но я все равно его тебе выскажу, — заявляет она.
Я смеюсь.
— Собственно, именно поэтому я сюда и приехала, — признаюсь я.
— Ну, тогда вот мои два цента. Возможно, будет сложно завязать отношения с кем-то с таким опытом и работой, как у Петра и Ефрема. Я не буду отрицать, что их мир ужасен. Это опасно и смертельно, и, говоря прямо, не совсем законно.
Сильвия делает паузу, бросая на меня многозначительный взгляд, словно давая этой информации по-настоящему усвоиться. И это так. Сейчас, более чем когда-либо, я осознаю, насколько защищенной я была, насколько наивной. И все же, знание правды не беспокоит меня так сильно, как я думала.
— Но я бы не стала отговаривать тебя быть с Ефремом, Дани, потому что такие люди, как Петр, такие люди, как Ефрем, тоже умеют любить глубже, потому что рискуют. Я вижу это, когда Ефрем смотрит на тебя. Он любит тебя глубоко. Просто ты думаешь, стоит ли эта любовь потенциальной боли от его потери. Потому что это и есть настоящий риск, на который ты идешь.
  
Мое сердце сжимается при ее последнем слове, и хотя теперь я вижу мир более отчетливо, мое будущее представляется мне не таким ясным. Я больше не злюсь на Ефрема. Далеко нет, честно говоря. Но смогу ли я смириться с возможностью потерять его?
— Спасибо, Сильвия. Ты заставила меня о многом задуматься, — констатирую я, поднимаясь со стула.
— И куда ты собралась по-твоему? — Спрашивает она.
Я делаю паузу, кусая губы. Я действительно не хочу в одночасье навязываться Сильвии. Особенно после того, как увидела, в каком состоянии находится их дом. У нее уже достаточно дел на тарелке. Но я пока не знаю, готова ли я поговорить с Ефремом. Мне предстоит многое проработать.
И поэтому я упорно продолжаю молчать.
— Ага, я так и думала. Ты останешься здесь сегодня вечером. Я не хочу, чтобы ты уходила так поздно. Учитывая угрозы Живодера, я не верю, что кто-то в безопасности.
— Хорошо, — бормочу я, молча благодарная, что она сказала это с такой убежденностью.
Завтра я поговорю с Ефремом.
32
ЕФРЕМ
Я не спал прошлой ночью. Полагаю, Дани вернулась к родителям, надеюсь, они помирились, потому что она не пришла решать проблемы со мной. Я не могу решить, радоваться ли мне за нее или просто глубоко, мучительно грустить. Потому что я ненавижу, что мое присутствие в ее жизни может так основательно разрушить их отношения. И в то же время я эгоистично знаю, что забыть Дани будет невозможно. За то короткое время, что мы были вместе, она стала для меня смыслом существования.
Встав перед восходом солнца, я провожу несколько часов в спортзале своей квартиры, прорабатывая свои эмоции. Затем я принимаю душ и одеваюсь на работу, завариваю себе крепкий кофе, чтобы пережить предстоящий очень долгий день. Хотя для моей смены еще рано, слишком рано, я направляюсь в дом Петра, чтобы отвлечься от дел. Девочки, те самые, которых Глеб и его люди отобрали у Михаила, уже встали, и, похоже, нашли свой ритм в доме, начиная свой день.
— Ефрем, — говорит Сильвия, как только я захожу на кухню, и ее глаза загораются. И, к моему огромному облегчению, она выглядит так, будто восстанавливает равновесие после угрозы ее жизни и жизни Ислы.
— Госпожа, — приветствую я ее уважительным кивком.
Затем мое сердце замирает, когда я узнаю платиновую блондинку, которая появляется над дверцей холодильника. Дани поворачивается, закрывает холодильник, ее щеки краснеют, когда она встречается со мной взглядом.
— Привет, — шепчет она.
— Привет. — Застигнутый врасплох, я неловко стою в дверном проеме, не уверенный, стоит ли мне оставить ее в покое. Я не ожидал, что она окажется здесь, и ее присутствие наполняет меня мощным сочетанием облегчения и вины. И то и другое из-за того, что она не поехала домой к родителям.
— Ну, я думаю, вам двоим стоит поговорить, — заявляет Сильвия, хлопая в ладоши. — Не стесняйтесь оставаться. Я уйду. Если вам нужно больше уединения, поскольку девушки по утрам часто приходят на кухню, смело пользуйтесь садом на крыше или любым другим местом, которое вам больше нравится.
У меня сжимается живот, и я отступаю в сторону, пропуская Сильвию. Когда она похлопывает меня по руке, я почти смею надеяться, что это молчаливый жест поддержки. Затем я снова поворачиваюсь к Дани.
— Ты хочешь поговорить на крыше? — Предлагает она после минуты молчания.
— Конечно. — Я жестом призываю ее идти вперед.
Она это делает, проходя мимо меня, и я остро осознаю тот факт, что на ней та же одежда, что и вчера, потому что она вышла из моей квартиры без своего чемодана. Это значит, что под укороченным свитером на ней нет бюстгальтера.
Боже, дай мне сил.
С трудом сглотнув, я следую за ней вверх по лестнице на крышу, и тут же меня поражает воспоминание о Дани, присевшей у горшка с георгинами и фотографирующей их в своей яркой летней одежде. Это был день, когда все началось, день, когда она поцеловала меня в щеку и проникла в мои мысли, оставив меня беспомощным перед моими чувствами к ней.