Грешная одержимость (ЛП)
Киска взрывается вокруг его мучительной эрекции, я зарываю лицо ему в грудь, чтобы заглушить крик экстаза. Стенки сжимаются, как тиски, я сжимаю его член снова и снова, заставляя его чувствоваться внутри себя невероятно большим.
Мой клитор пульсирует, и жидкость хлынула по моему телу, на мгновение ослепляя меня.
— Ты ощущаешься слишком хорошо, — рычит Ефрем, русский язык вытекает из него как лава. — Если бы я не был проклят адом, я был бы уверен, что я с ангелом на небесах.
Я понятия не имею, что он сказал, но сам сексуальный звук его глубокого голоса, говорящего со мной на знойном языке, сводит меня с ума. Даже когда моя киска трепещет от последних толчков, я чувствую новое, сильное возбуждение, свертывающееся внутри меня.
— Дай мне больше, — стону я, позволяя своей голове упасть на твердую землю.
— Я хочу остаться с тобой навсегда, — хрипит он, его голос напряжен, когда он толкается внутри меня, требуя моего удовольствия сейчас.
Я кончила уже дважды и настолько опьянена похотью, что едва могу вспомнить свое имя. И все же я чувствую, как внутри меня нарастает третий оргазм.
— Блядььььь… — грубо задевая твердую землю с каждым грешным эйфорическим толчком, я раскачиваюсь от силы проникновения Ефрема.
Кажется, он потерял всякую сдержанность, и я горю от силы его страсти. Он и сейчас не сдерживается. Погруженный в удовольствие, он движется к своей кульминации, в то время как он вонзается в то скрытое место в моих глубинах, которое превращает мое тело в желе.
— Пойдем со мной, прекрасный цветок, — командует он.
И я это делаю. Тлеющее волнение разливается в моем животе. Мое сердце колотится, ревет в ушах, когда его член набухает. Затем внутри меня вырывается горячая сперма. Вскрикнув, я разлетаюсь вокруг него, мои ноги дрожат, клитор пульсирует, а киска крепко сжимает его.
Его бедра дергаются вперед, беспорядочно толкаясь, пока он струей за струей изливает семя глубоко в мои глубины. Я непреклонно дою его, мое тело жаждет каждой запретной капли.
Когда я медленно начинаю спускаться со своего кайфа, Ефрем опускается на меня, его вес обволакивает и успокаивает, пока он замирает внутри меня.
— Черт возьми, — выдыхаю я, когда мы вместе задыхаемся.
Смех вырывается из моей груди, когда Ефрем издает низкий, раскатистый смешок, переходящий в стон.
— Ты снова меня возбуждаешь, — предупреждает он, указывая на то, как я сжимаюсь вокруг него с каждым хихиканьем. Затем он целует меня, нежно и целомудренно.
Выйдя из меня, Ефрем помогает мне подняться с земли и быстро одевается. Я делаю то же самое, натягивая платье на грудь и затягивая ленты корсета. Затем я наклоняюсь, чтобы взять камеру и повесить ее ремешок на шею.
— Я не подумал взять с собой защиту, — извиняющимся тоном говорит он, помогая выщипывать засохшие листья из моих волос. — Я не ожидал… Не то чтобы это оправдание. Но мне не следовало кончать в тебя. — Прости. — В его тоне звучит обеспокоенность, когда Ефрем гладит меня по щеке большим пальцем.
Тепло следует за его большим пальцем, и мои внутренности тают от этого нежного жеста. Мои глаза закрываются, а руки покрываются мурашками.
— Я могу взять тебя с собой, чтобы получить план Б, — предлагает он.
Открывая глаза, чтобы посмотреть на его мягкий голубой взгляд, я улыбаюсь. Прижимая его ладонь к своей щеке, я говорю в его теплую руку.
— Не беспокойся об этом. Моя мама назначила мне противозачаточные средства, как только мне исполнилось шестнадцать. — Я выразительно закатываю глаза, мой тон меняется на циничный. — Было бы слишком большим скандалом, если бы я забеременела до того, как вышла замуж или не дай Бог, будучи подростком. Не думаю, что когда-нибудь услышала бы конец того, как это может положить конец карьере моего отца.
Нахмуренный взгляд сводит его светлые брови в замешательстве.
— Но… ты была девственницей, пока мы… Я неправильно понял…?
— Нет… нет. Я определенно была девственницей до сегодняшнего дня. — Тепло разливается по моим щекам, когда я смотрю на разворошенную землю, где мы с Ефремом занимались сексом. — В моей семье все именно так. Принимать все меры предосторожности, чтобы защитить имидж папы, даже если я никогда не приводила домой парня, чтобы познакомить с семьей. Черт, я даже раньше не испытывала романтического интереса к парням. — Фыркаю я безрадостно.
— Нет? — Спрашивает он, его губы дергаются от веселья, хотя в его тоне звучит приятное удивление.
Я краснею, осознавая правду, стоящую за моим заявлением. Очевидно ли, что он единственный парень, в которого я когда-либо была влюблена? Потому что, даже не желая этого, я всегда сравнивала других парней в своей жизни с Ефремом. И никто ему свечу не подставил.
— Но твои родители все равно настаивали на контроле над рождаемостью?
Я киваю, мои глаза опускаются, когда я проглатываю внезапный комок в горле. Я пожимаю плечами, пытаясь отмахнуться от этого, но мне не следует быть слишком убедительной.
— И это тебя беспокоит, да? — Мягкий вопрос Ефрема заставляет мой желудок невольно трепетать. Его палец попадает под мой подбородок и поднимает его, так что мне приходится смотреть на него. — Это как-то связано с тем, почему ты была так расстроена, когда пришла сегодня утром поговорить с Сильвией?
Откуда он такой нелепо проницательный? Он читает меня, как открытую книгу, понимая мои самые сокровенные мысли, иногда даже до того, как я их полностью понимаю.
Тяжело вздохнув, я киваю.
— Этот придурок-папарацци выполнил свою угрозу и опубликовал фотографию, на которой мы целуемся. Он написал целую статью о том, как мой отец, генеральный прокурор Нью-Йорка, который должен защищать закон и обеспечивать безопасность людей, кажется, совершенно спокойно позволяет своим детям бегать с мужчинами, которые думают, что они выше закона… Что-то в этом роде.
Глаза Ефрема вспыхивают, и на мгновение я беспокоюсь, что он может подумать, что я расстроена тем, что меня видят с ним. Вчера это определенно беспокоило его. Но он молчит, поэтому я спешу объясниться, прежде чем он поймет неправильно.
— Моя жизнь может быть такой разочаровывающей — постоянное внимание в сочетании с преследованием моих родителей по поводу имиджа семьи. Это утомительно. Я просто хочу быть нормальным человеком, который может делать то, что делают нормальные люди, и проводить время с людьми, которые мне нравятся, не подвергаясь пристальным взглядам.
Выражение его лица смягчается, Ефрем притягивает меня к себе, заключая в свои мускулистые руки.
— Это не может быть легко, — тихо говорит он.
Положив подбородок на его сильную грудь, я смотрю на потрясающе красивого русского сердцееда. Сильная благодарность наполняет меня, когда я думаю о том, как мне повезло. Потому что после стольких лет влюбленности в Ефрема и мыслей, что он не может меня хотеть, оказывается, что я ему тоже нравлюсь.
— Отчасти мне очень нравится проводить с тобой время, потому что ты относишься ко мне так, как будто я нормальная, — признаюсь я, впитывая мужскую красоту его лица.
Низкий гул доносится из груди Ефрема, и он поднимает руку, чтобы зачесать прядь волос мне за ухо.
— Поверь мне, Дани, ты совсем не нормальная.
Затем он наклоняется, чтобы поцеловать меня, заставляя мир вокруг нас снова исчезнуть.
12
ЕФРЕМ
— Мы держим их здесь только временно, пока не скажите, что с ними делать. — Объясняет по-русски Глеб, капитан Петра, и ведет нас в заднюю комнату клуба. — Но рейд оказался очень успешным.
Даже днем в стриптиз-клубе Петра на Манхэттене темно, его освещают только разноцветные неоновые решетки, расположенные по углам потолка и пола. Они пульсируют в такт пульсирующей музыке, которая просачивается сквозь стены с фасада здания.
Я никогда не пойму, как мужчины могут посреди воскресного дня найти время, чтобы сидеть и смотреть, как танцуют обнаженные девушки. Их мир мне совершенно чужд.