Сладкий (СИ)

– А он-то поди... – не унималась Люба.
– Не надо, – твердо перебила ее Варя. – Пустое. Я сейчас размышляю только об этом деле. Вот вы что угодно можете сейчас мне в противовес предлагать или отговаривать, но я все равно займусь этой вашей местной легендой. Раз уж к этому еще и кости с черепами прилагаются, то обратного ходу мне нет. Я, знаете ли, не только настырная, но и злая, когда о таком слышу... – она сжала кулак и погрозила невидимому живодеру и мерзавцу. – Так бы и... Нельзя об этом молчать. Надо разбираться! Прям, чувствую, мое это.
  
– А чего мне тебя отговаривать? – кивнула Люба. – У тебя и документ есть, значит, полное право имеешь.
– Ага, – Варвара оглядела стол. – Я, пожалуй, к Ермоленко зайду. Мне нужна карта этих мест. Говорите, деревень здесь немного осталось? Жилых, я имею в виду.
– Так вроде немного, – Люба ненадолго задумалась. – Нет, это к Гришке надо. У него по нашей округе должны все быть записаны. Где чей дом. Но ведь за народом, сама знаешь, не уследишь. Кто-то приехал, кто-то уехал, а кто и...
– В лесу бродит... – пробормотала Варя. – И в лес мне тоже надо. – Она подняла на Любу глаза: – Обязательно надо!
– Коли надо, я тебя останавливать не стану. Только... – Голос Любы дрогнул.
Варе показалось, что по лицу женщины пробежала тень. Складки возле губ стали глубже, и вот уже не представишь, какой улыбчивой может быть Люба.
– Я же не собираюсь в лесу в засаде сидеть, – не очень уверенно сказала Варя. – Во всяком случае, предупрежу об этом Ермоленко. Зачем хорошего человека подставлять?
– Ты бы себя поберегла, Варвара.
– Спасибо, что беспокоитесь, бабушка Люба, но я профессионал. Мне, главное, все своими глазами увидеть. А там уж я...
– Нет, ничего у тебя не получится, – поднялась Люба из-за стола.
– Это мы еще посмотрим!
– Ничего у тебя не получится в таком-то виде, – женщина кивнула на ее пижамные штаны. – Или, может, ты в юбчонке своей собираешься по лесу шнырять? Забыла у меня сверток-то с бельем после бани. Я его в дом снесла.
Варвара прикусила язык и зажала ладони между коленей, чтобы скрыть волнение. Как только дело хоть краем касалось того, где она провела ночь, у нее будто железный штырь в спине вырастал. И ведь не сделала ничего постыдного, лишь глупое, да только от собственных фантазий у нее все внутри огнем горело. И стыдно, и сладко...
Раз Люба в Черемухинский дом заходила, то могла легко понять, что журналистка не ночевала... Хотя, кровать-то ведь расстелена была, да и поваляться на ней она успела еще перед баней...
Пора уже перестать себя дергать! Не маленькая девочка, взрослая женщина!
Меж тем Люба направилась к старенькому шифоньеру, под двумя ножками которого виднелись плотные бумажные квадраты, а через несколько минут уже шла обратно с ворохом примятой от долгой лежки одежды.
– Я-то ростом не удалась, а Родька мой повыше был. На-ка вот тебе штаны теплые на помочах. Рубаха еще фланелевая и подштанники. Новые, не брезгуй. Купила ему, а поносить не пришлось...
Варя поерзала на табурете, не зная, как на это реагировать. В общем, конечно, Люба была права. Уж коли заниматься делом, так в подходящем облачении.
– Подштанники, наверное, не надо... У меня колготки есть, – смущенно заявила она.
– Колготки? Ну... – пожала плечами Люба. – Тебе виднее. И тулуп бери. Отдашь потом.
– Конечно!
– И это... – Люба свалила одежду Варе на колени. – Статья статьей, а ты уж поберегись. Все через Гришу Ермоленко делай. Он мужик правильный, хоть и нервный.
– Поняла уж.
Люба занавесила оконце и перекрестилась:
– Не верю я, что говорю тебе это, но, видать, так и должно быть. Не просто так ты сюда приехала. Я-то ладно, старая да дурная, а вот ты, Варвара... Уж я и так, и эдак, а не вижу ясности. И никак не пойму, чем все это закончится.
– Может, и не надо пока понимать? Вы со своей колокольни смотрите, я со своей... – Варвара приложила к себе штаны. – Лыжи бы мне еще.
– Лыжи?
– Со школы на них не стояла. И не встала бы, если б сюда не приехала. Все как будто сызнова начинаю. Даже говор ваш переняла. Ассимилируюсь потихоньку. – Варвара вылезла из брючек и стала натягивать теплые штаны.
– Дам я тебе лыжи, – вздохнула Люба. – Бог с тобой. К Ермоленко соберешься, пироги захвати.
– Так сейчас и давайте! Мириться пойду, в глаза ему заглядывать.
– Иди-иди, дурная голова. Вперед и с песней! – Люба махнула рукой, озабоченно сдвинула брови и пошла собирать выпечку в пакет.
  
Ищи хорошее, плохое само найдется...
 
Казалось, снег никогда не кончится. Сколько его там было в низком сером небе? За всей этой белой круговертью и тихим безмолвием скрывалась особенная и, пожалуй, самая главная вещь – понимание того, что любить зиму могут только счастливые люди. Для тех, кто измучен нерешенными проблемами и недоволен собой, холода лишь еще больше отягощают жизненное бремя.
Егор поймал себя на том, что до этого дня воспринимал зимнее время как данность. Да, холодно; да, метель; да, тоска... Но стоило появиться Варваре, как вместе с ней обнаружились и новые краски, которые до этого он попросту не замечал. Белый цвет – как символ стерильности, холод – как неотложная помощь при травмах и для ускорения живительных процессов.
И тут она – будто палитра художника, полная не красок, а живых эмоций, щедро разлитых на поверхности...
Понимал, что нет смысла заморачиваться. Что как приехала, так и уедет, но... Что если попробовать?
– Что попробовать? – огрызнулся Столетов вслед собственным мыслям.
Сознание тут же нарисовало перед ним такую картину, от которой перехватило дыхание и гулко застучало в висках. Глаза Варвары, с легкой поволокой и длинными черными ресницами, смотрели на него так призывно, что хотелось им верить. Но тот, кто наступает на одни и те же грабли несколько раз, рано или поздно понимает, что дело не в граблях, а в нем самом.
Егор выдохнул и опустился на пол. Сделал двадцать отжиманий и замер в планке. Несколько минут черный пес с интересом наблюдал за ним, а затем подошел и сел напротив.
– Вот так, брат, снимают напряжение те, кто любит свободу и независимость, – пробурчал Егор, уставившись в истертые половицы.
Пальцы едва заметно подрагивали, но кровь уже забурлила, согрела, придала ускорения мыслям. Стоило бы подумать об отъезде, о предстоящем разговоре с Димкой и женой. Все это, доселе вызывавшее раздражение и душевную муку, вдруг оказалось полнейшей, ничего не стоящей ерундой. Как говорится, бог с ними.
А вот Варвару отпускать не хотелось. Сколько раз не отожмись, хоть на голове стой, а не стирается ее образ, будь она неладна. Но за одно то, что своим появлением она будто вдохнула в него живительную силу, стоило сказать спасибо.
– Тебе велели передать, что ты самый лучший пес на свете, Джек, – Егор поднялся и провел указательным пальцем между собачьих бровей. – Знаешь, что мне в ней нравится? – спросил, но тут же умолк и покачал головой. – Нет, не нужно тебе этого знать, дружище. Пусть это останется только со мной. А то вдруг растреплешь кому-нибудь?
Егор замочил в ведре посуду, обтер стол и, облокотившись локтем о деревянную, испещренную тоненькими трещинками раму, посмотрел в окно, вспоминая недавний разговор с журналисткой.
Вот что она за человек? Взяла и вывалила свои семейные проблемы. Что ж, ничего, конечно, странного в этом нет. Переволновалась, испугалась. Может, даже правду сказала. Шут их разберет, этих женщин. Где у них правда, где ложь. Юлька вон выкручивалась, придумывала разные отмазки, про своих родителей не хотела ничего рассказывать. А что с того, что они обычные люди? Со своими заморочками, правда. Что уж у них там произошло, но с собственной дочерью они практически не общались, а уж до Егора им и подавно дела не было. И она потребности в них не чувствовала.
  
А в нем? Так-то, положа руку на сердце, ему ей тоже в любви признаваться не особо хотелось. Будто морок какой нашел в ту самую первую встречу, а потом понеслась душа по кочкам. Легче было согласиться, чем спорить. Сам же, дурак, грудью на эти грабли напоролся, так что, может, и слава богу, что все разрулилось?