Сладкий (СИ)

И чего это она перед Столетовым вдруг начала душу выворачивать? Сама не поняла. Про Москву, про работу. Словно нашло на нее что-то. Это все глаза его виноваты – невозможные, пронзительные... Да нет, глаза нормальные, человеческие, красивые даже, просто у нее реакция какая-то сумасшедшая. Потому и выглядит идиоткой.
А про его жену кто ее за язык тянул спрашивать? Господи, стыдно-то как! Откуда только силы взялись изображать поверхностный интерес. Нет, надо срочно заняться делом, а то мозги набекрень съедут. Почти сутки на острове, а толком еще ничего не узнала. Только взбаламутила всех и себя.
  
Забыть!
Отпустить!
Тем более, у Столетова о ней мнение уже сложилось. На метле прилетела... Ну да, конечно...
А Люба, значит, экстрасенс.
Варвара прибавила шагу, пытаясь придумать хоть какое-нибудь вменяемое себе оправдание. Только если бы она еще не знала бабу Любу, сделать это было бы гораздо проще...
  
Настоящий шабаш это вам не шабашка
 
В доме Варвару встретил жаркий воздух и запах пирогов.
«Праздник у них, что ли, какой?» – успела подумать она, прежде чем поздороваться.
– Здравствуйте, бабушка Люба!
– Прилетела, касатка? – елейным голосом ответила женщина и продолжила месить тесто. – А я слышу, вроде как Ермоленко подъехал, – она присыпала на стол муки из полотняного мешка и шваркнула об него плотный кусок теста. – Ты это, руки мой, да помогать иди.
– Ага, сейчас! – Варвара стащила валенки и метнулась к умывальнику.
Взглянув на себя в зеркало, отметила, что щеки у нее красные, словно маки. Выглядела она не в пример лучше, чем обычно, и это было странно, учитывая все те мысли, которые изводили ее совсем недавно. Возможно, дело было в свежем воздухе, которого она надышалась даже в избытке, а может, в том, что все-таки чувствовала некоторое замешательство рядом с деревенской ведуньей. Скорее всего, не так уж и страшна была Люба, как представлялось поначалу – чистая психология и опыт, а не какое-то колдовство. Так что Варя, сделав пару глубоких вздохов, решила придерживаться той версии, которую озвучила Ермоленко. Подумаешь, встала пораньше и гулять пошла. Имеет на то полное право! А что не предупредила, ну да, косяк...
– Что празднуете? – улыбнулась она и подошла к столу. Заметив висящий на стуле фартук, повязала его, стараясь прикрыть пижамные штаны.
– Так день рождения у меня сегодня, – хмыкнула Люба и стала выдавливать кружкой основания для пирогов.
– Да ладно? – воскликнула Варя, обалдевшая от такого заявления.
– Ага! – Люба зачерпнула столовой ложкой начинку из риса с морковью и грибами. –Думала, помру нынче ночью, ан, видишь, нет, жива.
– В смысле... – от неожиданности Варя сползла на табурет. – А вы к врачу обращались?
– А что мне к врачу идти? – как ни в чем ни бывало пожала плечами Люба. – Он и сам ко мне иной раз заходит посоветоваться.
– Но как же... А что было-то?
– А то, что смерть я увидела. Прямо во сне и увидела! Стоит – белая, ледяная, и голос такой... – Люба вытянула губы и прогудела: – У-у-у!.. Будто зовет!
– Ужас какой... Вас зовет?
– Не, кого-то другого. А кого, не поняла. – Люба положила перед Варей два кругляша и дала ложку. – Ты края-то потоньше щипли, чтобы красивше было! И не телься больно, у меня уж первая партия на подходе, а второй противень не готов еще.
Варвара кивнула и положила тесто на левую ладонь, примериваясь к тому, сколько положить фарша.
– Проснулась я средь ночи-то, перед глазами все плывет, – продолжила Люба, – и, главное, ничего не болит. А потом слышу еще один голос – тонкий-тонкий, слабый... И вроде как, тоже ко мне обращается.
– И кто это был? – едва слышно отозвалась Варя.
– Кабы меня по имени назвал, то я бы знала, кто. – Она придирчиво посмотрела на то, как Варя закручивает края и взялась за следующую заготовку. – И вот тут-то мне уж совсем дурно стало. Схватила я икону, к груди прижала, зажмурилась и...
Варвара побледнела, сжала только что слепленный пирог ладонями и выпучила глаза.
– Что ж ты делаешь-то, лихоманка! – несильно ткнула ее в лоб двумя измазанными в муке пальцами Люба. – Сама его есть и будешь! Дай сюда! – Оглядев пирог, женщина кое-как поправила разорванные бока и положила его на противень рядом с другими. – Уснула я, видать. Да так крепко, что лишний час выдрыхла! Утром глянь – седьмой час! Лежу, значит, на груди икона Николая Чудотворца, а мысли все о том, что пирогов надо по такому случаю налепить.
– По какому случаю? – совершенно обалдела Варя.
– Так ить, – задумалась Люба, – не помер никто, кажись. И я, вот она, здоровехонька! Считай, день рождения!
– Мистика какая-то... – пробормотала Варя, закусив губу.
– А у нас тут места такие! Токмо не мистические, а богом дарованные. Ты бы вот у Ермоленко спросила про сидельцев-то!
– Что про них спрашивать? Будто я не знаю... если на пожизненном, значит, изверги.
– Ой, девка, сразу видно, городская! У вас ведь все одно, никакого размышления! – Люба подошла к печи и открыла заслонку. – Человек – существо зависимое. В любой момент может измениться, коли душу свою к свету обернет. Знаешь, сколько на Огненном монахов захоронено? Место это святое, Огненный-то. Кто скажет: почто убийц в монастыре держать? А я тебе так отвечу – только там душа и очищается. Не у всех, конечно... – Она прихватила противень и вытянула его наружу. – Не зря же к одним арестантам ангелы являются, а к другим демоны.
– Вы хотите сказать, исправляются они? – Варвара аккуратно защипнула края у пирожка и взялась за следующий.
– Родя мой говорил, что таких видно сразу. Светлее лицом, что ли, становятся. Никто не без греха, Варя, и отмолить его не каждому удается. Темная сила ведь до последнего не отпускает, наизнанку выворачивает, всю гниль показывает. – Люба перекрестилась и вздохнула. – Смерти бояться не надо, но и звать ее глупо. Понимаешь ли меня?
– Понимаю...
– Вот ты давеча меня спрашивала, почему я здесь осталась. Так я тебе скажу – поживи здесь и сама уезжать не захочешь. А уедешь, тянуть обратно будет. Здесь человек самим собой становится. Всю свою сущность наружу выпячивает.
– Да, мне кажется, вы правы, – прошептала Варя. – У меня просто голова кругом! Вот вроде и для статьи все есть, а кажется, что все не то.
– Серьезная ты, Варвара, – кивнула Люба. – И работу любишь. А от чего бежишь?
– От себя?
– А куда?
Бабка Люба, не отрываясь, смотрела в Варины глаза, и казалось, читала все ее мысли.
«Я бы к нему побежала, да только...»
Хлопнула входная дверь. Отряхиваясь и перестукивая ногами, на пороге оказался Ермоленко.
– Чего это вы замерли, а? Ну, извиняйте, что я ваш шабаш разогнал!
– Тьфу на тебя, Тимофеевич! – отмахнулась Люба и сунула противень в печь. – Сейчас со стола уберем и можно будет есть садиться.
– Вот это дело! – потер руки Ермоленко. – И начальству заверни пяток, я от вас сразу на Огненный. И так, вон, загулялся и изнервничался! Такого кругаля по озеру дал! Кабы Столетов этот вчера на Сладкий не приперся, я бы про Прохоровку и не вспомнил! А тут, дай, думаю, проверю... Ну и что ты думаешь, Люб? Сидит наша журналистка и в ус не дует у этого самого Егора Столетова!
– Мне по работе надо было, – мучительно покраснела Варя, заметив, как дрогнули губы бабки Любы.
– Вы уж все равно предупреждайте, пожалуйста! Мы ведь к вам со всей душой, так сказать.
– Конечно, – быстро закивала Варя. – Тогда и вы расскажите мне о том, что творится на том берегу. Ну, где якобы монах тот появляется. И что там за кости?..
    
Черная магия и все, что портит статистику
 
– Кости? – Ермоленко подхватил пышущий жаром пирог и несколько раз перекинул его с одной ладони на другую. – Какие такие кости?
Варвара хмыкнула и, сложив руки на груди, уставилась на мужчину. Баба Люба торопливо долепила пирожки и, когда тесто закончилось, а противень оказался полон, поставила его в печь.