Иные

— Надо поговорить. — Лихолетов, раздвигая перед собой зерно, подгреб к командиру, Медведю. — Я должен предупредить вас всех о Нойманне. Он очень необычный человек, я с ним уже встречался.
Медведь молчал и щурился на свет, остальные тоже стояли как истуканы. Наверняка не верят, подумал Лихолетов.
— Он владеет техникой гипноза и заставил застрелиться весь мой отряд.
Снова молчание.
  
— В Мадриде. Вы вообще слышите меня? — не выдержал Лихолетов.
Медведь открыл рот и сказал:
— Да.
Лихолетов хлопнул ладонями по зерну, и пыль, взвившись в воздух, защекотала нос. Он не выдержал и снова чихнул, а Медведь даже не шелохнулся.
— И что? — спросил Лихолетов. — Вы мне не верите? Или думаете, это все ерунда? Это большая опасность! Он может воздействовать и на расстоянии, у него такая маска есть специальная…
Лихолетов поводил рукой у лица, показывая, как она расположена. Медведь следил за его движениями одними глазами, словно у него перед носом летала жирная муха.
— Почему вы молчите? — не выдержал Лихолетов. — Или я вас напугал, и вы поэтому притихли? Я не для того рассказываю, чтобы запугивать…
— Мы не испытываем страха, — перебил его Медведь.
Лихолетов вгляделся в его пустое мясистое лицо и не увидел в нем ни страха, ни каких-то других эмоций.
— Вот и поговорили, — протянул он и выключил фонарик.
Первый состав отряда «М», его ребята, были совсем другие: нормальные, живые. Человечные. Лихолетов хорошо чувствовал, когда они воодушевлены, а когда боятся, когда веселы, а когда хандрят. Его бойцы были профессионалами, поэтому эмоции никогда не брали над ними верх. Зато помогали держаться вместе, в команде — один за всех, все за одного. Это был простой тест на чужих и своих. Наверное, поэтому так ныло и тянуло до сих пор, стоило вспомнить их дурашливые подначки, фотокарточки невест у сердца, простые, хорошие мечты.
Медведь, Волк и Лиса тест не проходили. Лихолетов никак не мог наладить с ними контакт, чтобы начать им доверять. Неужели их подготовка была настолько жесткой, что наглухо заперла все чувства? И поможет ли это против Нойманна? Лихолетов сомневался. Но сам временами хотел бы вот так же — не чувствовать, не вспоминать. Он почти смог, почти поверил в ту версию, которую с ходу предложил ему находчивый Петров.
Он тогда влетел в кабинет, взволнованный и взмыленный, комкал его рапорт и захлебывался словами. «Это что ты такое понаписал?!» — отчитывал, тыча рапортом Лихолетову в лицо. Правду написал. «Ах, правду?! — завывал Петров. — Ты вообще представляешь, что ты делаешь? Ты объявил мой отряд, своих товарищей — дезертирами! Сами застрелились — это ты написал, молодец! А то, что ты вражеским газом надышался, почему-то не написал!» Лихолетов пытался спорить: их заставили, этот человек в маске, он приказал… Но Петров и слушать не хотел: «По факту ты назвал своих друзей дезертирами и самострельщиками, — объяснял он, стуча кулаком в стол. — Оставил без чести, без имени. А их жены и дети — ты им как в глаза посмотришь? И что их, как думаешь, ожидает? Вместо наград — сибирские лагеря! Ты что, забыл, где живешь?»
Люди должны знать правду, твердил Лихолетов. Но у Петрова была своя правда — кривая, извилистая, подспудная. Не добившись от Лихолетова толку, он сам написал за него рапорт, а потом привел к профессору Любови, передал с рук на руки человеку, который умел убеждать гораздо лучше.
Нет, Любови Владимировне Лихолетов был благодарен. В конце концов, она помогла ему справиться с горем. С бессонницей и кошмарами. Даже с головными болями. Прошло время, и человек в маске осел где-то на дне его памяти, растекся пороховым дымом двадцати грохнувших выстрелов.
Два года он жил почти нормальной жизнью. Не преследовал тень в маске по ночам. Не жалел о том, что единственный смог выбраться из пекла. Любил Веру. А потом появилась эта Анна Смолина, обыкновенная девчонка-швея, которая жарким июльским днем закричала на площади — и этим криком оттолкнула грузовик. И вот старый мадридский кошмар вновь соткался из небытия, а Лихолетов, как пес, преследует его. Теперь не во снах — по-настоящему. Он должен добраться до Нойманна — и понять, как такое возможно.
— Всем приготовиться, — сказал Медведь. Он смотрел на часы, и Лихолетов тоже взглянул на свои. Действительно, состав замедлял ход, а время подходило. Они подъезжали к границе.
Когда состав остановился, все четверо прижали к лицам кислородные маски и нырнули в зерно. Воздуха в баллоне было ровно на сотню вдохов. Лихолетов стал считать. Сначала ничего не происходило. Он слышал глухую немецкую речь за стенкой вагона. Потом загрохотало — кто-то протащил вдоль стенки металлический прут. Над головой раздался лязг замка и скрип петель. Открыли люк. Лихолетов замер. Если дрогнет хоть один мускул, если зашуршит, оползая, зерно — они услышат.
— Отцепляй! — раздалось снаружи с сильным немецким акцентом. Вагон качнуло, грохнуло рядом, почти под ухом у Лихолетова. — Четыре последних — на Нюрнберг!
Они отцепляют соседний вагон, догадался Лихолетов. Там же вторая половина отряда! Но о том, что теперь делать, он подумать не успел: прямо перед его лицом со змеиным шипением пронесся острый щуп и несколько раз впился в зерно. Лихолетов на всякий случай сжал челюсти, чтобы не закричать, если его заденет.
— Закрывай!
Щуп вытянулся, хлопнула крышка люка, и все стихло. Поезд качнулся, медленно пополз, потом набрал ход. Вагон замотало сильнее, чем раньше: теперь они ехали в самом хвосте. Лихолетов вынырнул из зерна, отряхнулся, посветил фонариком. Медведь, Волк и Лиса тоже показались на поверхности. Кажется, все трое были в порядке… Нет, не все. Лихолетов пригляделся к Лисе.
— Ты ранена, — сказал он, — у тебя кровь…
Лиса оглядела себя.
— На ухе, — подсказал Лихолетов. Лиса схватилась за целое ухо, и он постучал себя по виску. — С другой стороны.
Она недоуменно стерла кровь.
— Физическое состояние в норме, — отрапортовал Волк.
Лихолетов пробрался в хвост вагона, отыскал щель, чтобы посмотреть: действительно, цистерны с другой половиной отряда больше не было.
— Наших отцепили, — сказал Лихолетов, поворачиваясь к Медведю. — Вроде в Нюрнберг увезли. Что делать будем, командир?
Снова молчание. Стоя по шею в зерне, Медведь смотрел в стену перед собой, не мигая, и от этого казалось, что его голова ненастоящая. У Лисы еще шла кровь, но она, кажется, совсем не беспокоилась по этому поводу. Лихолетов вздохнул.
— На сколько мы опаздываем? — спросил он, особенно ни на что не рассчитывая.
Но Медведь посветил себе на часы и бодро ответил:
— На двенадцать минут, семнадцать секунд.
— А ехать еще полчаса… — Он вздохнул, устраиваясь в зерне поудобнее. — Значит, уже рассветет.
Полчаса прошли в темноте, грохоте поезда и тягостном молчании — никаких тебе задушевных бесед и шуток. Лихолетов даже не стал пытаться. За пять минут до высадки Медведь ожил и включил фонарик. Он приказал Лисе лезть на плечи Волку и выбивать люк. Лиса ловко взобралась, но сил у нее не хватало: внутренний поворотный замок люка, кажется, заклинило. Тогда Медведь полез сам.
— Попробуй вот этим. — Лихолетов протянул ему нож, но Медведь не обратил на это никакого внимания. Со всего маху он саданул в люк. Потом еще раз и еще. Он бился в него, как одержимый, плечом и кулаками.
Лихолетов глянул на часы: оставалось три с половиной минуты.
— Очевидно же, что заклинило, — сказал он с нажимом. — Остановись!
— Приказ. Был. Выйти. Через. Люк, — ответил Медведь, перемежая каждое слово ударом.
  
Ну и черт с тобой, дуболом, подумал Лихолетов и побрел через зерно к длинной стене вагона. Там, внизу, должны быть сливные люки, откуда при разгрузке высыпается содержимое.
— Придется снова все делать самому, — пробормотал он. — Еще и в два раза быстрее.
Он глубоко вдохнул и нырнул. Разгребая перед собой зерно, на ощупь нашел гладкий металлический бок вагона, а потом и края люка. Вставил в щель нож, подцепил задвижку — и шелестящая теплая волна потащила его вперед.