Когната (СИ)

— Ну, хоть и правда отдохнешь, а то аж зеленый, — сказала мама. — То над бумажками сохнешь, то по этой…
А у Константина правда, помимо боли и канцелярской работы, имелось еще одно расстройство в жизни. Совсем недавно он расстался с некой Светланой, которую сначала привлекло то, какой он суровый, высокий, да крепко сложенный, да еще и офицер МГБ, а затем разочаровало то, что за этим всем скрывалось, а именно: жилье, болячки, да что о работе своей Константин не мог разговаривать, поэтому в ответ на ее истории из жизни инженерного отдела машиностроительного завода он лишь молчал, будто и не работал вовсе, а уходил по утрам в какую-то скучную пустоту и из этой пустоты вечером и возвращался. А еще она узнала, что Константин ведет переписку с женщиной-драконом. А старшего брата Светланы во время войны драконы сожгли у нее на глазах, и поэтому к драконам она относилась очень плохо и попросила не отвечать на письмо с той стороны. «Это глупо», — возразил Светлане Константин. Глупо не глупо, но с тех пор Константин со Светланой не общались…
По стеночке, дабы не затоптать вымытый пол, он поковылял до своей комнаты. Еще от входа Константин заметил, что дверь приоткрыта, а значит, в гости снова просочилась одна из сестер Волеговых… или обе сестры — старшая и младшая. Они порой спасались у него от необходимости нянчиться с двухгодовалым братом. Чаще всего в таких случаях сам Константин уходил от непрошеных гостей на кухню либо во двор. А порой болтал с ними от нечего делать, благо, наученные родителями, в душу они не лезли, больше сами жаловались на строгих учителей, вредных одноклассников, мечтали, кем станут, когда вырастут. Брали читать книги, какие подходили им по возрасту. Иногда возвращали.
Старшая — то ли тринадцатилетняя, то ли четырнадцатилетняя Наталья — сидела за столом и с грустью изучала учебник языка, открыв раздел с тезаурусом. Младшая — десятилетняя Маша — в побледневшем от стирок платье, доставшемся ей от Натальи, пускала мыльные пузыри на балконе. Видимо, недавно выскочила туда, потому что по пути к подъезду Константин ее не заметил. То, что ей именно десять, Константин помнил, поскольку совсем недавно побывал на семейном празднике, а свечек на торт удалось найти и купить только девять; Наталья шутила над младшей сестрой, дескать, если свечек только девять, то и исполнилось ей опять только девять.
— Привет второгодникам! — шутливо обратился он к Наталье.
Она действительно сломала ногу позапрошлой зимой и осталась на второй год.
Наталья, не отводя взгляда от учебника, возмущенно фыркнула.
Константин во время войны отстал от школьной программы, а потом нагонял. Еще помнил, как сам с ненавистью сидел над тезаурусами, и в учебе наступали такие моменты, что не только новые иероглифы не запоминались, а еще и прежние, вроде бы вызубренные раз и навсегда, вылетали из головы.
— До первого сентября еще недели полторы, а ты учишься, — не смог не заметить Константин, пока вешал плащ и шляпу на крючок возле двери. — Провинилась? Мать заставляет?
— Да я иероглифы, которые на лето задали, не выучила. Ну, выучила, но не все. Ну… то есть, почти никакие не выучила, — призналась Наталья.
— А как ты литературу, заданную на лето, читала, если не выучила иероглифы?
— Никак, — просто ответила она. — Папа теперь постоянно повторяет: «Ты все пела? Это дело: так пойди же, попляши!» Надоел.
— Да это нормально, — утешил Константин. — Все как-то ничего не учат, а все равно выучиваются.
— Просто непонятно, зачем иероглифами писать, если можно слоговыми знаками, как вот в учебнике, в пояснительной части к иероглифам.
— Так уж повелось, — вздохнул Константин. — Мы это у драконов переняли, а они это придумали. Сейчас поздновато переделывать все газеты, журналы, вывески, — не находишь?
— Не знаю, я драконов, по-моему, больше ненавижу не за войну, а за иероглифы.
Константин рассмеялся, аккуратно опуская себя в кресло в углу комнаты.
— Зато они и коммунизм придумали, а мы его строим, — возразил он. — А у них реакционные силы пришли к власти, и драконы откатились назад в своем общественном развитии. Мы теперь самый передовой строй на всей земной плоскости.
 
— Все время слышу на уроках и на политинформации «силы реакции, силы реакции», а что это вообще? — спросила Наталья.
— Ну, это те, кто пытается все вернуть как раньше. Это как если бы у нас царскую власть вернули вместо власти рабочих и крестьян. И ты бы сейчас не над иероглифами сохла, а ишачила где-нибудь прачкой за несколько рублей в месяц.
— А вы, дядя Костя? Где были бы вы?
— Не знаю, но тоже ничего хорошего.
Таблетки, которые он проглотил по дороге домой, подействовали, и отступившая боль позволила смотреть на мир чуть веселее. А попав наконец в ванную, умывшись и переодевшись, Константин так и вовсе почувствовал, что все не так плохо. Что трудного пройти с проводником по летнему лесу, ну да, с тросточкой, но на иллюстрациях в книжках про походы и путешествия персонажей часто рисовали с альпенштоками, а альпеншток отчасти трость, так что Константин получался отчасти путешественник из книжки.
Еще и Волеговы принялись кормить его борщом на общей кухне, и могло создаться впечатление, что ничего не изменилось и все, как прежде, как многие месяцы до этого.
— На рыбалку, значит, едешь, — хитро сощурился Волегов-старший.
— Вот как тут можно что-то в секрете утаить? — притворно возмутился Константин.
— А можно! — рассмеялась Волегова-мать. — Невесты тебе еще не доложили? Вроде постоянно у тебя вертятся, а молчали! Наверно, сглазить боялись. Мы ведь в новый дом переезжаем скоро. Приходи на новоселье. Трехкомнатную дают. Да и потом ждем в гости.
Константин смутился:
— Да как-то неловко.
— Да что неловко-то, господи? — возмущенно вскинулся Волегов-старший. — Не чужие люди! Таскал же ты Наташке яблоки, пока она на вытяжке лежала.
— Так я в больницу и так ходил, мне все равно нужно было на процедуры, — стал оправдываться Константин.
— Да ну тебя! — сказал Волегов-старший. — Молодой ты еще. У тебя вот до сих пор наверняка убеждение, что люди, которые рядом, никуда не денутся, потому что все вроде бы всегда под рукой. Раз люди живы, то они у тебя как бы есть постоянно, будто в кармане спрятаны, и ты их в любой момент можешь оттуда достать. А потом выходит иногда, что зря не ходил в гости без повода, что вот пары встреч, которым не придал значения, а их и не хватило для того, чтобы потом себя не чувствовать дураком. В общем, мы тебя будем вызванивать, а ты будешь появляться на пороге.
— Ну, если Ната еще чего-нибудь себе сломает, так и быть, приду, — пошутил Константин и тут же сплюнул через левое плечо и постучал по столу; добавил, обращаясь к матери девочек, потому что именно она решала, можно дочерям что-нибудь или нельзя: — Вы слышали, Мария Павловна, меня дома не будет неделю, пусть, если нужно, Наташа у меня занимается вечерами. Хоть всю ночь догоняет по иероглифам.
— Спасибо, Костик, — поблагодарила Волегова-старшая. — Будем надеяться, что ей все лето учиться не лень мешала, а то, что отдельной комнаты нет.
Только ночью, когда квартира окончательно затихла, Константин осторожно достал из шкафа рюкзак, предназначенный для экстренных случаев, и осмотрел лежавший там сухпай на три дня, смену одежды, чиркнул спичкой по одному из спрятанных в жестяную банку коробков — вдруг отсырели. Все оказалось в порядке. Константин вытащил из-под кровати спальный мешок и пенку, примотал к рюкзаку. Достал из чемодана в углу походное обмундирование. Зачем-то потратил время на то, чтобы почистить сапоги. Все это он мог сделать и при всех, но не хотел советов и лишнего внимания. А вот батарейки к драконьему стилету на людях проверять не стоило, иначе пришлось бы лишний раз врать, зачем это ему понадобилось. Ни с какими другими элементами питания перепутать их было невозможно. Вытянутые, похожие на толстые незаточенные карандаши, они не годились ни для фонариков, ни для радиоприемников, ни для игрушек. То есть можно было их как-нибудь приспособить под все эти дела, самому сделать электроприбор, что запитывался бы от них, но тут могли возникнуть вопросы, откуда у человека изделие с серийным номером, выдаваемое лишь под роспись исключительно некоторым государственным служащим, предназначенное только для того, чтобы устанавливать его в один вид оружия — и больше ни для чего. Кроме особенных случаев их и сдавать приходилось под ту же роспись.