Уинстон Черчилль

— Бог всегда наказывает за непослушание! Будет тебе наука, — буркнул Джон.
— Я знаю… Полез без свечи, чтобы меня не заметили. А когда спускался, то в темноте наступил на что-то мягкое! Думал, мешок с мукой. И вдруг мешок застонал и схватил меня за ногу! — воскликнул Джим.
— И что же ты сделал? — спросил отец.
— Да я пулей по лестнице взлетел! Вот, ботинок потерял! Даже не понял, кто это был — человек или призрак… — Джим вздрогнул.
  
— Подумай, если бы это был призрак — смог бы он стащить ботинок с непослушного мальчишки? Идем познакомимся с твоим призраком, — и фермер решительно двинулся к двери.
— Может, соседей позвать? — осторожно предложил мальчик.
— Джим, до ближайшей фермы полчаса ходу. К тому же вокруг сплошные буры. Не хотел бы я их беспокоить… И вообще иметь с ними какие-то дела, — возразил отец.
— Но…
— Слушай, сынок. Если кто-то сидит у нас в погребе — ему, видимо, негде спрятаться. А кому сейчас, во время войны, негде спрятаться?
Глаза Джима расширились, но он промолчал. На войне люди учатся быстро соображать — даже дети.
— Ну вот, ты понял. А теперь подумай — если этот «мешок» стонал, разве он может хорошо себя чувствовать?
Джим мотнул головой.
— То-то же. Ему хуже, чем нам. Бери ведро, там осталось немного молока. И… Да, куртка. Куртка… Вот свеча в кармане. Где же спички? А?
Фермер испытующе посмотрел на сына. Тот покраснел и вытащил из штанов коробо́к. Отец вздохнул, но промолчал, и они отправились в погреб. Открыв грубо сколоченные двери с остатками синей краски, фермер Джон поджег свечу и посветил вниз, туда, где семья хранила овощи, яйца и другие нехитрые припасы. Не заметив ничего подозрительного, он поставил ногу на лестницу, ведущую вниз. И тут остановился, повернулся к Джиму:
— В случае чего — ты не лезь. Больше поможешь, если возьмешь лошадь и поскачешь к соседям. Пусть едут с оружием. Буры, португальцы, китайцы — все мы люди, — сказал англичанин и стал спускаться.
Уинстон бредил. Он снова и снова видел картинки пережитого за последний месяц.
14 ноября. Капитан Голдейн, друг Черчилля еще с индийской кампании, рассказывает ему о планах разведывательного рейда по бурской территории, показывает карту. Уинстон хочет поехать с ним. «Но эту операцию поручили нам. Ваша военная часть не имеет к ней отношения», — возражает Голдейн. Однако 25-летний Черчилль настойчиво попросит взять его не как офицера, а как журналиста «Морнинг пост»: «Я должен оправдывать 250 фунтов гонорара, который мне платят. Ни один военный корреспондент не получал столько! А чтобы писать интересно, я должен все видеть собственными глазами. Иначе мне сократят зарплату!» — иронизирует наше герой, и Голдейн соглашается.
15 ноября. Вместе с десятками офицеров и солдат они выезжают на бронепоезде. Машинист резко тормозит — впереди на рельсах лежат каменные валуны. Повстанцы-буры перерезали британцам путь, а бронепоезд становится прекрасной артиллерийской мишенью. Машинист пытается разогнаться и сдать задним ходом, но… Буры успели и там набросать валунов, и машина на всех парах сходит с рельсов. Люди, оружие, запасы пищи и воды летят в разные стороны. Раздаются крики ужаса и стоны раненых.
Единственный большой пулемет выходит из строя. Черчилль, будучи в рейде в качестве корреспондента, под огнем противника командует расчисткой дороги от камней. Он мог спрятаться в вагоне, залечь за насыпью — имел полное право. Но увидев, как один за другим падают убитые и раненые, Уинстон тоже таскает камни, пока другие стреляют в многочисленных врагов. Одна пуля свистит над его правым ухом, а вторая прошивает левый рукав. Но он не обращает внимания — выхватывает пистолет, стреляет через плечо, даже не прицеливаясь, и роняет оружие.
Далее — пустота. Он чувствует, как его дергают за рукав. Приоткрывая один глаз, Черчилль видит склонившееся над ним грязное молодое лицо. И снова пустота. «Трясця» — слышит, но не понимает странный и для англичанина, и для бура окрик. Чувствует, как его хлопают по щекам, снова видит это лицо. Мужчина обращается к нему на ломаном английском:
— Не офицер? Не солдат?
Черчилль мотает головой, видит, что лежит в канаве. Ощупывает тело, ноги… Садится, осматривает себя. Крови на одежде почти нет, боли тоже — только в голове как будто гудит колокол. Справа он видит группу своих товарищей в форме. С ними Голдейн — жив, слава Богу; это военнопленные. Слева — несколько мужчин без формы, работники железной дороги.
— Юрко! — рявкнул кто-то над ухом Уинстона, добавив несколько слов на незнакомом языке, как будто славянском.
«Поляки? Русские? Сербы? Я в Южной Африке или…?» — мысли Черчилля путались.
Молодой мужчина, на которого обратил внимание Черчилль, махнул рукой влево — не к военнопленным, дескать. Он почувствовал, как его подхватили сильные руки и встряхнули, толкая к группе железнодорожников. «В расход!» — услышал он и, не понимая значения восклицания, осознал, что сейчас его, офицера британской армии и сына министра Ее Величества, пристрелят как собаку.
— Проше пана… Спасибо… Добрый день, — начал он, выковыривая из глубин подсознания все вежливые славянские слова, которые он слышал хоть раз в жизни.
Он потянулся к нагрудному карману, но молодой усач, очевидно, командир этой бригады, подскочил и слегка ударил его по руке.
— Позвольте, я взгляну, — насмешливо сказал он на плохом английском.
— Документы, — выдохнул Черчилль.
— Я вижу, — так же издевательски ответил парень.
Когда он развернул удостоверение корреспондента, его лицо внезапно стало серьезным, а из-под темных, припорошенных песком и порохом бровей, блеснули умные серые глаза.
— Журналист? — в его голосе была смесь уважения и недоверия.
— Да-да! «Морнинг пост», — закивал Черчилль.
— «Чур-чилл», — прочитал славянин его фамилию и тихонько засмеялся. — Да? Ты Чурчилл?
— Черчилль, — поправил наш герой. — Уинстон Черчилль.
— Ого! — воскликнул славянин. — Прямо как министр!
— Это мой отец! Но он уже не министр. Отец умер четыре года назад, — уточнил Уинстон.
Мужчина, которого все называли «Юрком», почесал затылок рукоятью пистолета. Едва заметным кивком, он отправил Черчилля к группе, стоявшей справа.
— В лагерь поедешь. Со мной, — бросил славянин.
Военнопленных вместе с Черчиллем загнали в единственный уцелевший вагон. Сквозь закрытые двери британцы ясно услышали команды на неизвестном языке. Затем прозвучало несколько десятков выстрелов, криков — и все стихло.
— Кто это? — шепотом спросил Уинстон знакомого офицера.
— Это бригада Юрия Будяка. Говорят, он злой, как черт. Собрал бригаду из разных иностранцев, желающих повоевать на стороне буров. Здесь много таких сборных партизанских бригад, — шепотом ответил тот.
— Но это не их война! — изумился Черчилль.
— Наверняка каждый имеет свои причины в ней воевать. Я даже не знаю, кто он, этот Будяк. Говорят, из России, но… Может, поляк, который понимает, что воевать за независимость Польши бессмысленно. Или еще кто-то… В России много народов живет.
Двери тяжело отъехали, и в вагон заглянул руководитель отряда. Встретившись глазами с Черчиллем, он приказал ему выйти и протянул флягу с водой.
— Пусть моим товарищам тоже дадут пить, — сказал Уинстон. Почему-то он чувствовал, что его просьбу выполнят.
И только убедившись, что остальным дадут промочить горло, Черчилль схватил флягу и жадно глотнул теплой воды. Славянин смотрел на него пристально и с любопытством.
— Лорды — такие же люди, как и остальные, — заключил он и протянул руку. — Юрий Будяк.
  
— А вы откуда? — поинтересовался Черчилль. — Вы поляк или русский?
— Ни первый, ни второй — подвижное лицо Юрия дернулось, будто он укусил лимон. — Я из Украины. Когда-то земля вольных казаков, сейчас часть Российской империи. Но я не русский, — подчеркнул он.
— Почему вы оставили меня в живых? — спросил Уинстон.
— Вы принимали участие в бою, хотя как корреспондент не имели на это права. Но я не видел вас с оружием, — сказал Юрий.