Книга тайных желаний

— Я бы предложил тебе еды или вина, но их у меня нет, — сказал Апион, открывая дверь. — Равно как и времени.
Я снова села на отсыревшие подушки.
— Я не задержу тебя. Сестра Харана Йолта много лет жила со мной. Она знала твоего отца и помнит тебя еще мальчишкой. Она помогала тебе учить греческий алфавит.
Апион смотрел на меня настороженно, и я подумала, что он может знать о моей тетке много вещей, и не самых приятных. Должно быть, до него доходили слухи о том, будто она убила своего мужа. Если так, он знает, что Харан изгнал сестру сначала к терапевтам, а потом в Галилею. Я уже была не так уверена в успехе.
  
— Она стара, но крепка здоровьем, — продолжила я. — И мечтает оказаться на родине. Она хочет вернуться домой и служить своему брату Харану. Я пришла просить, чтобы ты взял ее с собой в Александрию.
Казначей молчал.
— Йолта будет приятным и спокойным попутчиком, — заверила я. — Она не причинит неудобств. — Эта ложь была лишней, но все же.
Он нетерпеливо глянул на дверь.
— То, о чем ты просишь, невозможно без разрешения Харана.
— Но ведь он его уже дал, — возразила я. — Я написала ему письмо с просьбой, однако оно дошло только после твоего отбытия. В ответном письме дядя выражает желание, чтобы ты сопроводил мою тетку в Александрию.
Апион все еще сомневался: времени на такую переписку почти не было.
— Покажи мне письмо Харана, и этого будет достаточно.
Я повернулась к моему спутнику, который стоял в нескольких шагах позади меня:
— Дай мне письмо дяди.
Лави уставился на меня в замешательстве.
— Ты ведь захватил его, как я приказала?
Однако уже через несколько мгновений он пришел мне на помощь:
— Письмо, конечно же. Простите, боюсь, я не взял его с собой.
Я изобразила гнев.
— Слуга подвел меня, — пожаловалась я Апиону. — Но стоит ли нарушать волю моего дяди из-за этого? Разумеется, я заплачу. Пяти сотен драхм будет достаточно?
Сразу стало понятно, что деньги казначей любит не меньше, чем я — слова. Брови удивленно взметнулись, и я увидела алчность, мелькнувшую в глазах.
— Мне нужно не меньше тысячи. И Харан об этом узнать не должен.
Я сделала вид, что обдумываю условия, а потом согласилась:
— Хорошо, будь по-твоему. Но ты должен относиться к моей тете с уважением и добротой, или я об этом узнаю и все расскажу Харану.
— Я буду обращаться с ней как с родной, — пообещал Апион.
— Когда ты собираешься возвращаться в Александрию?
— Я думал, что потребуются недели, но готов уже сейчас закончить все дела. Я уезжаю в Кесарию через пять дней, чтобы успеть на следующий корабль. — Он покосился на сумку, которую держал Лави. — Как мы поступим?
— Я вернусь рано утром через пять дней вместе с теткой. Тогда и получишь деньги, ни минутой раньше.
Он поджал губы, но кивнул.
— Значит, через пять дней.
  
XXX
 
Подходя к дому, мы с Лави учуяли запах жареного барашка.
— Иисус вернулся! — воскликнула я.
— Откуда ты знаешь?
— Принюхайся, Лави. Откормленный барашек!
Чтобы Мария купила барашка, должно было случиться нечто совершенно из ряда вон выходящее — например, возвращение сына.
— Откуда тебе знать, что пахнет не из чужого двора? — возразил Лави.
Я ускорила шаг.
— Я знаю. Просто знаю.
Добравшись до ворот, я запыхалась и раскраснелась. Йолта сидела у очага. Мария, Саломея, Юдифь и Береника хлопотали вокруг барашка на вертеле. Я подошла к тетке, опустилась на колени и обняла ее.
— Твой муж вернулся, — сказала она. — Объявился вчера вечером. Про твоего отца я ему ничего не говорила, но объяснила твое отсутствие прежде, чем Иаков успел изложить свою версию.
— Я пойду к Иисусу, — сказала я. — Где он?
— Все утро провел в мастерской. Но сначала скажи: ты убедила Апиона?
— Его убедила не я, а тысяча драхм.
— Тысяча… откуда такие богатства?
— Это долгая история, и не для посторонних ушей. Она подождет.
Женщины поздоровались со мной сквозь зубы, но когда я побежала к мастерской, меня окликнула Юдифь:
— Если бы ты подчинилась завету Иакова и осталась, то смогла бы сама поприветствовать мужа. Язык ее был подобен чуме.
— Завету? Иаков получил его на каменных скрижалях? Или Господь явил ему истину, превратившись в пылающий куст?
Юдифь фыркнула, и я заметила, как Саломея сдерживает смешок.
Иисус отложил пилу, которую только что наточил. Я не видела его больше пяти месяцев. Он выглядел незнакомцем: волосы спускались ниже плеч, кожа потемнела от ветра Иудейской пустыни, лицо посуровело. Он выглядел гораздо старше своих тридцати лет.
— Тебя не было слишком долго, — сказала я, положив руки ему на грудь: мне не терпелось прикоснуться к нему. — И ты слишком исхудал. Поэтому Мария закатывает пир?
Он поцеловал меня в лоб, ни словом не обмолвившись о красной накидке.
— Мне тебя не хватало, мой маленький гром, — вот все, что он сказал.
Мы уселись на скамью.
— Йолта говорила, ты была в Сепфорисе. Что я пропустил?
Я рассказала о неожиданном появлении Лави.
— Он принес мне весть, — пояснила я. — Мой отец умер.
— Мне жаль, Ана. Я знаю, что это такое — потерять отца.
— Наши отцы совершенно не похожи, — возразила я. — Когда все в Назарете кричали, что ты мамзер, твой отец тебя защищал. Мой же пытался сделать меня наложницей тетрарха.
— И у тебя не найдется для Матфея доброго слова?
Безграничность милосердия Иисуса поражала меня. Не знаю, смогла бы я забыть причиненное отцом зло, воспоминания о котором таскала за собой, точно оссуарий с бесценными древними костями. Иисус же говорил так, будто зло можно просто стряхнуть с себя.
— Только одно, — ответила я. — Единственное. Иногда отец нанимал мне учителей, снабжал папирусом и чернилами. Неохотно, но все же поощрял мою страсть к письму. Именно она сделала меня той, кто я есть.
Мне было давно это известно, но только когда мысль обрела форму, облеченная в слова, я осознала ее неожиданную силу. Я почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Наконец-то я плакала по отцу. Иисус обнял меня, я зарылась лицом в его тунику и учуяла новый запах: под кожей мужа текли воды Иордана.
Я сняла накидку, распустила волосы, вытерла лицо и продолжила свой рассказ. Мне хотелось, чтобы Иисус узнал обо всем. Я поведала ему о визите в Сепфорис, о том, как снова оказалась дома, об Апионе, который согласился сопроводить Йолту в Александрию. Кое-что я опустила: кражу драгоценностей, деньги, ложь. Рассказывая о новостях, принесенных Лави из дворца, я умолчала о записке и кухонном слуге.
Но не все, однако, можно было утаить.
— Иродиада требует ареста Иоанна, — сказала я после некоторого колебания.
— Иоанна уже схватили. Солдаты Ирода Антипы пришли за ним две недели назад, когда он крестил в Еноне, что у Салима. Крестителя отвели в крепость Махерона и бросили в тюрьму. Не думаю, что Антипа его отпустит.
Я прикрыла рот рукой:
— А ученики? Их тоже возьмут под стражу? — Иисус часто напоминал мне о полевых лилиях, которые не заботятся о завтрашнем дне, поскольку Господь сам заботился о них, но мне не хотелось слышать это еще раз. — И не говори, что мне не о чем волноваться. Я боюсь за тебя.
— Ученики Иоанна разбежались, Ана. Не думаю, что нас ищут. Когда Иоанна схватили, я скрылся в Иудейской пустыне вместе с рыбаками Симоном и Андреем и еще двумя друзьями, Филиппом и Нафанаилом. Мы прятались неделю. В Назарет я шел через Самарию, чтобы миновать Енон. Я осторожен.
— А Иуда? Лави говорил, что он тоже примкнул к Иоанну. Что тебе известно о моем брате?
— Он присоединился к нам осенью. После ареста Иоанна он отправился в Тивериаду за новостями и обещал вернуться сюда при первой возможности.
— Сюда?
— Я попросил его встретиться со мной здесь. Нам надо кое-что обсудить… насчет нашего движения.