Книга тайных желаний
Поминальная песня не смолкала. Это был арамейский кадиш, который читают по покойным. Кто-то умер.
Красота голоса юноши околдовывала. У меня перехватило дыхание. Жар волной пробежала по шее, лицо залилось краской, дрожь сотрясала мои бедра. Я жаждала подойти к нему. Жаждала назвать свое имя и поблагодарить за то, что он пришел мне на помощь на рынке. Я жаждала спросить, зажила ли рана, полученная во время падения, и удалось ли ему сбежать от того солдата. А еще мне нужно было знать, что он собирался сказать мне, прежде чем на него напали; сестра ли ему та девушка, которая сматывала пряжу, распяленную у него на пальцах, и кто все-таки умер. Столько вопросов готово было сорваться у меня с языка, но мне не хватило храбрости нарушить его горе или прервать молитву. Даже если он всего лишь собирал бы растения, из которых его сестра или жена делает краску для пряжи, было бы неприлично подходить.
Я отвела взгляд от Иисуса и посмотрела на пещеру. Не сам ли Господь направил меня сюда?
— Нам пора уходить, — шепнул Лави из-за моего плеча.
А я и забыла о слуге.
Пришло время привести в порядок мысли. Итак, этот человек, Иисус, — каменотес, который ходит в Сепфорис из Назарета. Он набожен, поскольку сворачивает сюда, чтобы помолиться перед началом своих трудов.
Я подняла глаза к небу, отметила время суток по солнцу и скользнула обратно в гущу кустарника, раздвигая синие тени.
XV
Когда мы вернулись, Йолта сидела у себя в комнате. Она всегда была моей союзницей, моей тихой гаванью, и все же меня охватила необъяснимая робость, когда я попыталась рассказать ей о встрече с Иисусом. Как объяснить даже ей, что влечет меня к незнакомцу?
Моя сдержанность не укрылась от нее.
— Что случилось, дитя?
— Я нашла пещеру, где спрячу чашу и записи.
— Рада слышать. Самое время. Сегодня утром Шифра рылась в моих вещах.
Она взглянула на кипарисовый сундук, который привезла с собой из Александрии. Вскоре после переезда она открыла его для меня, как и я открыла свой для нее. В нем тетя хранила систр, расшитую бисером накидку на голову, мешочек с амулетами и талисманами, а также чудесные египетские ножницы из бронзы, состоящие из двух длинных лезвий, соединенных металлической полосой. Неужели Йолта спрятала мои сокровища в сундук? Неужели Шифра нашла их там? Меня охватил приступ паники, но тетя уже вытащила сверток с моими папирусами из-под стопки одежды, брошенной на трехногий стул у всех на виду, а потом извлекла чашу для заклинаний из-под матраса.
Я взяла у нее чашу, размотала ткань, и ноги у меня подкосились: на дне все так же змеилась красная нить. Тут мне стало ясно: я прекрасно знала, что рассказать Йолте об Иисусе, мне просто не хватало храбрости признаться в этом.
Единственная книга, которую отец запрещал мне читать, была Песнь песней Соломона, где говорилось о женщине и ее возлюбленном. Разумеется, я разыскала книгу и прочла четыре раза. Когда я скользила взглядом по строчкам, лицо заливал тот же жар, бедра сотрясала та же дрожь, что и при виде Иисуса возле пещеры. Я запомнила целые отрывки этой песни, и они с легкостью всплывали в памяти:
Под яблоней разбудила я тебя…
Возлюбленный мой протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него…
Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее… [7]
Я укрылась у себя в спальне и запихнула свитки и чашу под кровать. Придется затаить дыхание и уповать на то, что Господь защитит мои сокровища, пока мне не удастся добраться до пещеры и спрятать их. По крайней мере, здесь они будут в большей безопасности, чем в комнате Йолты, куда Шифра может сунуть нос в любую минуту.
Лави поставил передо мной миску жареной рыбы, чечевицу и хлеб, но я не притронулась к еде. За то время, что мы гуляли по холмам, мать принесла наряд, который я надену на обручение: белоснежную тунику из тонкого льна с пурпурными лентами. Фасон, что носят римские женщины. Иуда пришел бы в ярость, увидев меня в подобном облачении. А что же Нафанаил? Выходит, он тоже симпатизирует римлянам? Мысль о нем вызвала приступ отчаяния.
«Под яблоней я разбудила тебя…»
Мне вдруг пришло на ум, что у меня под кроватью лежат три чистых листа папируса. Я вытащила мешок и извлекла оттуда пузырек чернил, перо и один лист. Поскольку дверь в спальню не запиралась, я уселась на пол, подперев створку спиной, чтобы никто не смог войти, и развернула папирус на каменных плитах. У меня больше не было доски для письма: она обратилась в пепел.
Я не знала, о чем буду писать. Слова теснились во мне. Наводняли меня потоком, весенним паводком. Не было сил ни держать их в себе, ни отпустить. Но на самом деле меня заполняли не слова, а само желание. Любовь к Иисусу.
Я обмакнула перо в чернильницу. У влюбленных цепкая память: они не забывают ничего. Я помнила его взгляд, когда Иисус впервые посмотрел на меня. Пряжа, которую держали его руки тогда, на рынке, теперь касалась самых нежных частей моего тела, заставляя их трепетать. Звук его голоса щекотал мне кожу. Мысль о нем птицей нырнула в мое лоно. Я уже любила раньше — Йолту, Иуду, родителей, Господа, Лави, Тавифу, — но без такой боли, без сладости, без огня. Не больше, чем любила слова. А Иисус протянул руку свою сквозь скважину, и внутренность моя взволновалась от него.
Вот это я записала. Заполнила целый лист.
Когда чернила высохли, я свернула папирус и вернула его на место в мешок под кроватью. Опасность витала в воздухе. Моим записям нельзя было оставаться в доме.
XVI
В полдень ко мне заглянула мать. Она бросила быстрый взгляд на мою кровать, под которой были спрятаны свитки и чаша, и тотчас отвернулась. Вид скомканного платья для помолвки, которое валялось на полу, заставил ее неодобрительно скрипнуть зубами. И поскольку за этим не последовало никакого выговора, я поняла: грядет нечто ужасное.
— Ана, моя дорогая девочка, — заговорила мать. Голос так и сочился медом, что тоже не сулило ничего хорошего. — Пришла Зофер, сестра Нафанаила. Она хочет тебя видеть.
— Меня никто не предупредил.
— Я решила сделать тебе сюрприз. Ты ведь будешь хорошо себя вести?
Волосы у меня на затылке зашевелились — вот-вот встанут дыбом.
— Конечно, но почему…
— Она пришла осмотреть тебя. Чистая ли у тебя кожа, нет ли следов болезни. Не волнуйся, это быстро.
Мне и в голову не приходило, что я могу оказаться в таком унизительном положении.
— Надо лишь подтвердить брачный договор, — продолжала мать. — Нафанаилу необходимо, чтобы один из его родственников удостоверился, что твое тело соответствует требованиям.
Исключить слепоту, хромоту, кожные заболевания, бесплодие, беспутное поведение, непослушание и прочие проступки.
Мать уставилась на меня, ожидая реакции. Оскорбления так и рвались изо рта — непристойные ругательства, о которых я и помыслить не смела, пока не появилась Йолта. Но я их проглотила. Нельзя было рисковать прогулками по холмам.
— Как пожелаешь, — только и сказала я.
Ее лицо затуманила тень сомнения.
— Ты будешь вести себя подобающе?
Я молча кивнула.
Осматривать меня, словно зубы ослу! Знай я заранее, я бы вся была обметана отличной красной сыпью, для нее и надо-то лишь немного смолы гоферова дерева. Натерла бы голову луковым или чесночным соком. Решилась бы на любую гадость, лишь бы вызвать отвращение у сестры Нафанаила.
Зофер встретила меня вежливо, но без улыбки. Невысокая, как и ее брат, с такими же заплывшими глазками и кислым лицом. Я надеялась, что мать оставит нас, но она предпочла присутствовать и заняла наблюдательный пункт рядом с кроватью.
— Сними одежду, — приказала Зофер.
Поколебавшись, я стянула через голову тунику и осталась в исподнем. Зофер задрала мне руки и почти уткнулась носом в мою кожу, внимательно изучая ее, точно она была покрыта тайными письменами. Мне осмотрели лицо и шею, колени и лодыжки, потерли пальцем за ушами и между пальцами ног.