Тэтрум. Книга 1
– То есть вы говорите, что сможете избавить нас от той пагубы?
– Мне сперва посмотреть нужно на месте, определиться, с чем работать. То, что господин Тихомиров рассказывал, звучало очень литературно. Что вы можете рассказать про ту деревню?
– Что я могу про Великодворье рассказать? Ну, слушайте… Появился у нас с десяток лет назад купец один, Вельямин Тихомиров. Купил землю рядом с лесом и построил там деревню. Он в Италии долго жил и хотел тут какую-то коммуну организовать. Построил дома, пригласил людей. Земли у нас бедные, песка много, вот там в основном мастеровые и поселились, кто гончар, кто кузнец, даже стеклодув был. И хорошие люди, я вам скажу, и работящие, и с головой. Мы дружно жили… Я так сейчас вижу, что с позапрошлого лета неприятности начались. Сперва собаки у них беспокойными стали. Лаяли напропалую, несколько сорвались и убежали. Потом попритихли и дохнуть начали. И к той весне почитай все и померли. И новые как-то не приживались. Ну там решили, что и ладно, без них обойдутся. Дикого зверя меньше стало, а лихих людей тут со времен императора Петра Алексеича не видели. Вот только потом и с людьми беды случаться начали. Спать стали хуже, дети болеть пошли, а как пара младенцев умерло, народ засобирался и стал уезжать кто куда.
– От чего дети умерли?
– Доктор приезжал, говорил про чахотку. Они кашлять начинали, потом желчь черная в кашле появлялась – и так и угасали понемногу. Дольше всех кузнец Прокофий продержался. Он один жил, детей не было. А потом сосед мой видел, как тот с топором по улице пылил. Размахивал над головой, орал что-то про нечисть и про то, что не дастся. А к осени и он собрался – в телегу все набросал грудой и уехал. Мимо нас проезжал, даже рукой не махнул. Говорят, во Владимире обосновался, видели его там, на завод работать устроился. У нас молодежь зимой ходила в Великодворье. Интересно им было, но страшно. Об заклад бились, кто сможет там ночь провести, но как-то не решились. Правда, Пашка, мельника сын, говорил, что февральскую ночь там просидел на осине, но он брехун знатный, и ему не поверили. А весной мы поняли, что эта пагуба и к нам начинает подкрадываться. Кошмары начались, снится людям то болото, что их засасывает, то как будто что-то на груди сидит и давит. И запах тинный потом до полудня мерещится.
– Кикимора? Тут болота есть?
– От нас за лугом на краю леса само Великодворье это проклятое, а за ним почитай в полусотне шагов речка Пра. Она торфяная, вода темная, берега топкие, но это не болото. Насчет же кикиморы мы не разбираемся. На Пасху, а она ранняя была, мы крестным ходом вокруг деревни прошли, чтобы от тьмы огородится, да только сразу после нее у нас Мишка пропал, мальчонка семи лет. Мы всполошились, прочесали все вокруг и на окраине Великодворья, как раз на берегу той речки, в камышах нашли его. Мертвым. Личико перекошенное от страха и рот забит травой болотной, целый пук, как будто вколотили… – Староста помрачнел и покачал головой, вспоминая. – Ну вот мы в полицию и обратились, чтобы нашли они душегуба этого. Ну а тут пусть Фрол Титович рассказывает.
Ротмистр, который до того сидел практически неподвижно, вздохнул, покрутил ус и начал:
– Мне не много рассказывать, да и тяжело это, ну да ладно… Я как в тот день прибыл, сперва все вокруг места, где тело нашли, ходил, следы искал. Но затоптали там все, а вот ближе к деревне, куда крестьяне не сунулись, нашел следы маленькие. Бежал он быстро к реке. Но следы только его, никого другого не было. Пошел я по деревне ходить, откуда он бежал высматривать. И вот ничего, не было там следов, ни мальчонки, ни кого еще. Ну там сухо было, может, поэтому. Ходил я ходил, а потом присел на крылечке одного дома – и сам не заметил, как задремал, видимо, с устатку. Очнулся уже на закате, и тут меня такой тоской накатило, прям хоть вой. И вижу я – напротив меня куст темнеется… и он движется. Так плавно, медленно приближается. И шипит тихо, каким-то высоким звуком. Я фонарь схватил, приказал по уставу: «Стой, кто идет!» – и включил его. А там ничего. Куста нет, а шипение продолжается. И начинаю я вслушиваться, а этот как женский голос какой. Шипящий, высокий, но как песню поет. Я струхнул маленько, вокруг обернулся, фонарем поводил, а ничего, все пустая улица. А вот потом страшное началось. Я на звук повернулся, а он прям рядом звучит, и смотрю – все пусто, а как фонарь под ноги опустил, так сразу во тьме передо мной в двух шагах женское лицо и увидел. Зеленое, все в каких-то потеках… и как будто осокой оплетенная, как большая кочка передо мной стоит. Я фонарь поднял, и в свете оно все исчезло, а как опять убрал, снова видеть это стал. Я отскочил в сторону, вижу – дверь открытая темнеется. Почему туда побежал, это я сейчас не скажу. Ну так вот… я в избу вбежал и трясусь весь. Вижу красный угол с образами, а за иконами целый пук свечей лежит. Я под образа сел, спиной в угол вжался. Свечу зажег, в левом кулаке держу, правой крещусь постоянно. Ну, думаю, тут меня никакая нечисть не возьмет. И вдруг чувствую, как мне на плечи холодные руки ложатся… и такое шипение со спины из угла тихое. И тут холоднючими губами меня в загривок и целуют. Каюсь, вот тут я не выдержал, оконную раму выбил и на улицу выпрыгнул. Как досюда бежал, уже не помню. Только помню стакан в руке и Алексея за этим столом, напротив.
– Он ночью прибежал. Весь белый. Нас всех напугал грохотом. Я ему водки налил, так он стакан граненый как воду высадил, в два глотка. А потом голову на руки уронил и уснул за столом.
– Вы только, сударь, не рассказывайте никому об этом, – ротмистр выглядел очень смущенным, – я, когда в Туркестане в страже пограничной служил, на троих бандитов с шашкой выходил, у меня два Георгиевских креста. А вот такого страха, как тогда, я отродясь не испытывал.
– Хорошо, конечно. Спасибо, господин ротмистр.
– Ты давай уже по-простому, Фёдор, без званий.
Фёдор кивнул
– А скажите, Фрол Титыч, вы еще раз там были?
– Нет, мне того раза хватило.
Фёдор повернулся к старосте:
– Алексей Михайлович, а вы в церковь обращались?
– Обращались. Письмо написали. Ну и приехало двое – поп и служка, парень безусый. Походили, он кадилом подымил, кропилом помахал. На ночь остались, посреди той деревни костер развели. А утром мы их уже не застали. Пропали оба, как сквозь землю провалились.
Ротмистр громко хмыкнул:
– Алексей, ну не вводи ты гостя в сомнение! Не надо слухи старых бабок пересказывать. Я же тебе говорил, что утром их из буфета на вокзале железнодорожном выводил. В дым пьяных.
– Ну а я же их не видел! А мы им и пожертвование со всей деревни собрали! – после он с тем же возмущением повернулся к Фёдору: – Так что про деньги даже не заикайтесь. Пока нечисть там, с меня ни полушки не получите!
– Мне и не надо. Меня господин Тихомиров просил разобраться. Там же его земля.
– Хорошо. Ну и как разбираться будете?
– Сперва мне надо там осмотреться. Понять, что происходит. Обычно кикиморы такой силой не обладают, надо понять ее источник. Сможете меня туда отвести?
– Я скажу Тимофею, он вас со станции забирал, он вас подвезет. Не обессудьте, но высадит вас на расстоянии, в саму деревню въезжать не будет. Надолго вы там?
– Часа два точно пробуду, может, больше.
– Пару часов он вас подождет. Ну или вы сами ему скажете, когда приезжать. Если ближе к закату задержитесь, то не обижайтесь – к нам пешком возвращаться понадобится. – Он хитро подмигнул: – Ну или Фрол Титович вас в буфете на станции встретит.
Выйдя из экипажа, Фёдор осмотрелся. Погода была шикарная, на синем небе белели облачка, звенели комары, дул легкий ветерок. Закинув ранец за плечи и поправив фуражку, он широким шагом пошел к деревне. На околице он остановился и стал готовиться. Снял пиджак и, аккуратно его сложив, убрал в ранец. Закрепил на голове странного вида обруч и опустил на левый глаз прикрепленную к нему отполированную до полной прозрачности пластинку горного хрусталя. Надел на пальцы несколько перстней с разного цвета камнями. Последним он достал из небольшого кожаного мешочка серебряный диск на цепочке. На диске был выгравирован волк и несколько странных символов, к диску снизу на кольце был прикреплен клык. Зажав амулет в правом кулаке и обхватив ладонью левой, он поднес его к губам и с силой выдохнул в него: