Ленинский тупик
Оставшись в кабине один, Игорь обмотал руку носовым платком, сразу пропитавшемся кровью. Взялся за дверцу, чтоб спуститься в медпункт, но в эту минуту внизу, на подмостях, кто-то в заячьем треухе широко развел руками: “Перегородку давай!”
Игорь заскрипел зубами. Включив мотор, повернул штурвальчик. Кабина вздрогнула, затряслась, как вагон на стрелке. Силантий с того дня говорил о новом крановщике: “Безотказный!”.
Когда из треста потребовали избрать редактора “молнии”, Силантий, поколебавшись, выкликнул Некрасова: “Пущай растет!”
Игорь пристроил у крана ящик для заметок, похожий на скворечник. В первую неделю была опущена одна-единственная записка: “Выпустите “молнию”, вы женатый или нет?”
Завел записную книжку. Каждая страница была разделена пополам. Слева записывалось увиденное им, справа - что предпринять. Мельком просматривал записи слева. “Любая эмоция вызывает бессмысленный мат”. ” Крановщики - “тарзаны” (один крановщик на три недостроенных корпуса). “Что я, собака, привязываться буду?!”
Чем больше подобных записей появлялось у Игоря, тем большую неудовлетворенность испытывал. Лишь сейчас смутное и растущее со дня на день беспокойство прояснилось стало мыслью. Что берет на прицел? Лишь самое поверхностное
“Сам хотел наверху оказаться..”
В бригаде хозяина нет. Отцепит кто-либо груз - и уйдет. Крючки лежат на полу, никому нет дела до того, что кран простаивает.”
Может быть, больше всего растревожил Игоря разговор с Александром Староверовым. Как-то они курили во время обеденного перерыва. Александр спросил вполголоса:
- На стройку… из учителей? Игорь оторопел: -: Почему так думаешь?
- Говоришь книжно: “Вы полагаете…”, “Очевидно, вам следует…”
Игорь усмехнулся: - Из учителей.
Александр пыхнул папиросой. - Выгнали или сам ушел? Игорь замешкался.
- За язык выгнали, а? - Александр понизил голос.
Игорь решил повременить с объяснениями. Пусть парень выскажется.
- Да-а, - задумчиво протянул Александр. - Учителю туго… Читаю “Литературку”. Процентомания. Показуха. О новых книжках судить вообще, что на пятитонном трос заводить. На дальнее колесико. У кого нервы слабые… - Александр бросил папиросу, примял ее ботинком. - И отсюда сбежишь!
- Как так?
- Думаешь, у нас сахар! Полазаешь по стреле взад-вперед на коленях да получишь приглошню пятаков:- станешь кумекать.
Игорь взглянул на него искоса:
- Ты, значит, уже кумекаешь, что к чему?
Александр ушел, не ответив…
… Когда за “немым дверь подвала, где шел традиционный “обмыв”, закрылась, обсуждение своих дел продолжалось.
Силантий постоял молча подле стола, наконец подался всем телом вперед и, стараясь не глядеть на расходившегося Гущу, тяжело проговорил то, что хотел услышать Тихон Инякин:
- Из шума вашего, мужики, я заключаю, что Шуре мы шестой разряд дадим. Теперь ты, Лександр, каменщик первой руки. - Он отлил водку из своей банки в соседнюю. - Возьми баночку!.. Что? Это когда ты на твоей трещотке мотоцикловой - ни-ни.—. А по такому случаю ничего… - И. взъерошил своей разлапистой” как клешня, рукой нерасчесанный, цвета соломы вихор парня. - С радостью тебя, Лександр!
Гуща щумел: - НабалОвушков плодите!
Остальные молчали. Силантий не без царя в голове, коли он так дело повернул, по Тихону, - значит, иначе нельзя.
Александр выскочил из подвала, на ходу надевая ватник, пробежал мимо тетки Ульяны и Нюры, которые терпеливо ждали выхода мужчин из подвала, прячась от ветра за штабелями кирпича.
Темнело. Воздух был холоден и чист. Но уж не по-зимнему. Потянуло горьковатым запахом сырой древесины, смолой от теса, сваленного возле корпуса.
Неподалеку шли подсобницы из бригады Силантия, визгливые, горластые. Влажный весенний ветер далеко разносил их голоса.
- Поздравьте Шурку-набаловушка! - крикнул им Гуща, не в силах сдержать переполнявшую его ярость. - С шестым…
Девчата кинулись к Александру. Одна спросила на бегу:
- Правда, Сашок?
Вперед выскочила широколицая, грудастая Тонька, лет двадцати двух, разведенка, которую на стройке окрестили “смерть кудрявым” или “шамаханской царевной” за ее невиданно пестрые платья, поверх которых надевалась старенькая, в клочьях ваты, стеганка. Из-под платьев неизменно виднелись ватные, а летом - спортивные, из сатина штаны. Не дожидаясь ответа Александра, она осторожно, чтоб не запачкать, обняла парня, отставив в сторону черные, в саже и асфальте, ладони. Впилась влажными губами в его губы.
- Раз, два, три…—считала одна из девчат, хохоча и взмахивая рукой, как судья возле поверженного наземь боксера.
Болезненно вскрикнул тоненький женский голосок. Так кричат здесь, лишь когда случается на стройке несчастье. Все оглянулись на крик. Кто-то бросился к корпусу.
- Что там, тетка Ульяна? - быстро спросили несколько человек у подходившей Ульяны.
- Ничего… - Ульяна отыскала взглядом того, кто ей был нужен. - Лександр! - окликнула она строго.
- Что?
- Жена приехала.
- Чья?
- Твоя. Из деревни!
Александр отмахнулся: такого не могло быть. Ульяна скрестила руки на груди, ее гулкий альт разнесся наверное, по всей стройке: - Слышь! С дитем приехала! - И, на всякий случай, не дав ему опомниться, продолжила: - Ославил стройку! Всех нас ославил! Дура, если простит тебя, шалопута.
Растерянный, недоумевающий Александр двинул за Ульяной туда, где виднелся белый силикатный кирпич, сгруженный навалом, наполовину битый, и сырой тес, пахнущий смолисто и горьковато.
Больше ничего там не было
И никого.
4.
В подвал Ульяны Александр вбежал, высекая металлическими подковками искры. У двери остановился. Хотел постучать - рука не поднялась. Хотел спросить, можно ли войти, - не сумел и слова из себя выдавить. “Не писал, дурень! Дурень!” Так и стоял, переминаясь с ноги на ногу, пока запыхавшаяся Ульяна не распахнула двери ударом ладони.
Нюры в комнате не было. Александр вытер рукой ватника лоб.
Возле высокой кровати Ульяны виднелась прикрытая марлей качка из светлых прутьев. Александр на цыпочках приблизился, обтерев руки о ватные штаны, двумя пальцами приподнял край марли.
“Скулы - в мать. Чингисханские… Нос?…
- Уши гляди! - гудела за спиной тетка Ульяна.- ровно бельевыми защепками вниз оттянуло.
Кровь бросилась Александру в лицо. Он пригнулся к сынку, но Ульяна оттащила его за рукав:
- Не дыши табачищем!
Александр спросил в какой уж раз, скороговоркой, захлебываясь словами:
- Что ж она не писала? Я ведь и ведать не ведал….
- Ври больше, - грубо перебила его Ульяна, хотя еще по дороге уверилась в том, что Александр действительно ничего не знал. - Не ведал!.. Как обнимать-целовать ведал?!
Медленно - петли скрипнули - открылась дверь. Вошла Нюра, держа в опущенной руке смятую зеленую шляпку. Остановилась у порога. На всем лице Нюры, казалось, остались только глаза. Дегтярные. Без блеска. Словно бы невидящие.
- - Уходи отсюда, - выдавила она из себя глухим голосом. - Ну!
- - Ты что, дура? - удивился он.
То же самое повторилось и на другой день. И на следующий. Александр заговаривал с Нюрой в коридоре общежития, на стройке. Она либо проходила не глядя, либо, когда он пытался схватить ее за рукав, отвечала презрительно, неизменно одно и то же: -Ты нас своими нечистыми руками не касайся!
Как-то Александр увидел ее у входа в ясли. На другой день он отпросился у прораба, накупил резиновых кукол, слонов, плюшевого мишку и поехал в ясли. Игрушки у Александра отобрали в дверях. “И бог с ними!”. Он поднялся вслед за дежурной сестрой на верхний этаж, где орали грудные; взволнованно вдыхал кисловатый молочный запах.
Дежурную сестру кто-то окликнул, она бросила Александру:
- Я сейчас, идите! Вторая комната направо.
Во второй комнате направо сухонькая старушка в белой косынке обмывала водой из графина соски. Увидев мужчину в коротком, выше колен, белом халате, она выпрямилась и сказала добродушно: