Ленинский тупик
Все это и многое другое всплыло в памяти Огнежки, пока она тряслась на жесткой скамье, морщась от едкой вони.
Опять вторгся чей-то “высоковольтный звонок”?!
Тоню выручат, в этом она не сомневалась. Страшило другое.
Завтра на всех, постройках собьются рабочие в группки, спросят друг у друга: “На кой ляд товарищеский суд собирали? О рабочем контроле пели? Где она, наша власть? На бумаге? ..”
Она поглядел на запыленные оконца фургона, за которыми мелькали корпуса Заречья.
“Ну, погодите, законники!
Ну, погодите!”
Прокурор встретил Огнежку и Нюру стоя. Руки не подал. Похоже, изменил о Тоне свое мнение.
На прокурорском столе громоздились бухгалтерские книги в серых обложках, захватанных пальцами.
Профсоюзный архив увезли не так давно в Главмосстрой, а он вот где…
Едва Огнежка гневно сказала о надругательстве над мнением рабочих, прокурор похлопал ладонью по груде бухгалтерских книг. .
- Извините! Мнение коллектива нами изучено. - Он полистал книгу с закладками, прочитал одно решение комиссии постройкома о Горчихиной Антонине, другое, третье… - Вот, выговор… общественное порицание… Вот, поставлен вопрос об увольнении. Можем ли мы не считаться с законно выраженным мнением рабочих? С документами?.. Мы действительно проявили торопливость и либерализм, на что нам только что было справедливо указано..
Есть прямое указание: не раскачивать стихии!
Что, девушка?.. Напраслина? Все это?! -он снова положил руку на пожухлые страницы бухгалтерской книги. - Вы отдаете отчет своим словам? .. Допускаю, что Тихон Инякин был в постройкоме человеком… э… Э, случайным,.. Допускаю, что Чумаков не ангел. Но разве ж только они решали? Вот, к примеру, один из лучших ваших бригадиров. В газетах о нем писали неоднократно. В “Огоньке” портрет был. Староверов Александр! Уважаемый человек? - Прокурор помолчал, ожидая возражений. - Уважаемый! Так вот! Староверов присутствовал на всех заседаниях… Не на всех? .. Допускаю. Покажите-ка мне хотя бы один его протест! Хоть одно слово, которое бы расходилось с мнением Тихона Инякина или Чумакова. Прошу вас!- И жестом, полным достоинства, он протянул Нюре толстую, отдающую прелью бухгалтерскую книгу.
Нюра вяло листала ее, бледнея…
Весь вечер она сидела за своим письменным столом до полуночи, Составляла характеристику Тони. Для прокуратуры. Она и подумать не могла, что ее Александр и слыхом не слыхивал о том, что грозит Тоне. Досадовала?: ” И чего возмущается. Ровно он ни при чем.” - Она заранее решила, что не станет попрекать мужа профсоюзным архивом. Даже не скажет о нем. Как говорится, кто старое помянет… Но муж будто с цепи сорвался. Кричит и раз и другой:
- … Нет, ты договаривай! До конца! Какой, значит, он стал твой муж? А? Последней сволочью?!
Нюра долго не отвечала, затем круто обернулась к мужу, сказала вполголоса, через силу:
- Изменщиком!
…Твердое желание прокурора непремено упрятать Тоню в тюрьму привела Огнежку, по выражению ее обеспокоенного отца, в состояние лунатическое. Она ходила по улицам, ничего вокруг себя не замечая. Не сразу отзывалась на свое имя. Огнежка не разгуливала лунными ночами по карнизу, - что правда, то правда,-но зато вскакивала посреди ночи с постели, шлепала в своих спортивных, с подмятыми задниками тапочках в отцовский, кабинет и позванивала там стареньким арифмометром, который лежал на ее коленях. И дома, и на работе.
- Тоня вернулась? - спросила она, едва появившись в тресте. - Когда вернется? Ну, слава Богу!… Кто искал меня? Ермаков? .. Я на постройке! Передайте ему, вернусь через час!
- Для Тони и Александра случай с панелевозом -урок. И какой урок!- произнесла вполголоса она, влетев в кабинет Ермакова.- Однако Гуща! .. Каков Гуща! А?! Слышали, Сергей Сергеевич, как о нем в бригаде отзываются? “Он за копейку удавится…” За свою собственную копейку. Что же касается денег стройки, сэкономим мы миллион или растранжирим миллион, - на это ему наплевать. На чужой миллион и коробок спичек не купишь.
Ермаков по-прежнему то и дело хватался за телефонную трубку, вызывал секретаршу, передавая ей какие-то папки; но стоило Огнежке хоть на секунду умолкнуть, он поворачивался к ней. Он слушал не слова, а голос Огнежки. Огнежка простыла на стройке, сильный, напряженно-гибкий голос ее то и дело срывался, становясь вдруг жалобным, режущим ухо, как у чайки.
В памяти Ермакова мелькнуло неутешное: “Чайка ходит по песку, моряку сулит тоску…”
Он вздохнул.
Единственное, что уловил, - это то, что Огнежка сердита на Гущу и не прочь прижать его рублем. Он заметил весело, что Огнежке не прошло даром сидение в “каталажке”. Нет-нет да прорежется у нее скрипучий голос инженера по труду и зарплате.
- Огне-эжка, - протянул он. - Нашла на кого пыл растрачивать! На Гущу!.. Гуща - тормозящая сила?! Да у него золотые руки… - Ермаков возражал скорее механически, чем осмысленно. С наслаждением, с болью и горечью внимал он уличающим интонациям Огнежки: в них звучала страсть. В конце концов он рывком поднялся с кресла, прошелся по кабинету из угла в угол, испытывая какое-то подмывающее, радостное ощущения бытия. Хотелось крикнуть, как некогда в лесу: “Живем!”
- Я преувеличиваю значение Гущи?! - негодовала Огнежка. - Да, поэм о нем не пишут. И даже очерков в лакировочном “Огоньке”.. О Гуще вспоминают чаще всего в графе “убытки”.
Огнежка достала из потертого спортивного чемоданчика брошюру в серой обложке. Отчет ГлавМосстроя за последний год. На одной из страниц скупо, в одном абзаце, сообщалось, что за один лишь год в Главмосстрое было разбито при разгрузке двадцать миллионов штук кирпича.. Половину корпусов остекляли дважды.
- Понятно вам, что такое Гуща, Сергей Сергеевич?! .
Ермаков приблизился к Огнежке чуть не вплотную, остановился за спинкой стула, на котором она сидела. Огнежка умолкла. Он встрепенулся:
- Так… да! Гуща… Горбатого могила исправит!..
Огнежка поморщилась. Опять!.. Когда она впервые услыхала о Гуще такое? Давным-давно. Когда в Заречье выкладывали первую стенку.
Минули годы. И какие! Равные для строителей жилищ столетиям. Годы революции в домостроении.
А Гуща, сей доблестный рыцарь? “Не заплати ему полста в день - гори все ясным огнем”.
- Вы правы, Сергей Сергеевич. Гущу ничем не проймешь. Ни товарищеским судом. Ни плакатами. Гражданские чувства в нем омертвели. Вернее, охладились, как охлаждается, к примеру, двигатель, который простоял ночь на дворе. В мороз. Ключиком его не заведешь. Нужна заводная ручка.
Ермаков весело кивнул на чемоданчик.
- Ах, вот что вы притащили! Заводную ручку. Выкладывайте. Не откажусь. - Он коснулся своими толстыми, обожженными известью пальцами Огнежкиной ладони. Огнежка отдернула руку.
Ермаков побагровел до шеи. Затем обошел свой огромный письменный стол, сдвинул в сторону картонные папки - что-то полетело со звоном на пол.
- Так что у вас? - Голос его звучал хрипло.
Огнежка приоткрыла чемоданчик, где лежала тетрадка с расчетами. Снова закрыла. Наконец решительным жестом откинула крышку, достала школьную, в клеточку, тетрадку. Листая ее, принялась излагать свой план. Заработок Гущи, по убеждению Огнежки, должен слагаться из двух частей. Большей (процентов на семьдесят-восемьдесят)-за труд на подмостях. -И меньшей, связанной с экономикой всего треста… Чтобы Гуща остервенело поскреб свой нечесаный затылок, постигнув у окошечка кассы, что и растоптанная на постройке чьими-то башмаками дверь, и куча строительного мусора у соседнего корпуса -это сотня-другая из его, Гущи, кармана.
- Экономика треста - маховик безостановочный. В обороте- сотни и сотни миллионов рублей. Но для Гущи, не устану повторять, это чужие миллионы. Казенные. А казна для него - бочка бездонная. Прорва…
Когда Огнежка перестала говорить, Ермаков поглядел на нее улыбчиво и, почудилось ей, покровительственно, как на ребенка, который воинственно промчался по двору верхом на палочке… И голос его, казалось, звучал нестерпимо-покровительственно: