Ленинский тупик
В полосатых пижамных брюках, заправленных в стоптанные валенцы (от окна дуло), Чумаков сидел за самодельным кухонным столиком, который был приспособлен им под письменный стол, и хрипловато бубнил любимое:
Славный корабль-омулевая бо-очка..,
Задубелые пальцы его держали орехового дерева нож для книг, подаренный ему года два назад Ермаковым. Подарок оказался сущим кладом. Им было очень удобно почесывать спину между лопатками, куда рука не дотягивалась.
Почесывая время от времени кончиком ножа спину {“Нервишки расходились”), Чумаков листал. Брошюру в серой бумажной обложке: “Положение о товарищеских судах на предприятиях”.;
Рядом с “Положением” лежала Чумаковская записная книжка в замусоленной донельзя корочке, где были указаны номера телефонов с условными значками. Эти значки напоминали, какой телефон что пьет и не нуждается ли в ремонте -побелке или еще в чем…
Небольшая, на ладони уместится, растеребленная записная книжица много лет была тайной гордостью Чумакова. Смотреть на нее дозволялось лишь издали. Чумаков величал ее со свойственной ему деловитой торжественностью “неразменный рупь”.
Когда Ермаков распорядился “запрячь в староверовские дрожки” шестерку заводов-поставщиков, Чумаков вместо ответа лишь постучал корешком своей книжицы по ермаковскому столу. .
Он, Чумаков, так верил своей книжице, что съездил только на два завода. На остальные даже не позвонил. Там отправкой железобетона или столярки ведали люди. верные, с которыми была им выпита ванна “столичной”. Не меньше!
Чумаков всегда опасался понедельников. Понедельник.- тяжелый день. Работа не с руки.
Номера телефонов в книжице лепились один к другому гуще паутины, что темнела в углу комнаты. Почти все заводы оплел… И вдруг узнал, что один из верных людей уволен. Говорят, нечист на руку. С другого завода “верный” ушел сам.
Нынче еще один номер пришлось обвести как бы траурной каймой.
- Верные -жулики беспримерные! - простонал Чумаков.
А монтажники кипят. Рукава засучивают.
Как тут не внять шепотку Тихона, не подставить им чью-либо голову под замах. И ведь сумел уломать, пагуба…
“Нынче требуют-де сбивать-сколачивать.. как их?.. товарищеские суды…. От суда, по “Положению”, веревочка в твоих руках. Шаг безуронный,,,”
- Шаг безуронный!- зло вырвалось у Чумакова, нервно, одним пальцем, листавшего свою записную книжицу. На последние страницы ее Чумаков, по обыкновению, выписывал нужные ему пункты и подпункты КЗОТа и технических наставлений. Впервые в жизни он занес сюда и статьи “Положения о товарищеских судах”. Хриплый голос его звучал мрачновато:
“Эй,баргузин, пошевеливай ва-ал, Молодцу плы-ыть…”
Над Чумаковым, этажом выше, зеленело окно с коротенькой, из марли, занавеской, с фикусом на подоконнике, - окно Ульяны Аниснмовны.
Ульяна стояла в ту минуту на коленях, в сорочке, возле лампадки, зажженной ею перед тусклой, словно бы закоптелой, иконкой.
Все спуталось в голове ее. Век прожила - только Тихон и был светом в окошке. Надежду имела - он поможет от уличной пыли-грязи отвалиться, свой угол обрести.
Надо же, Староверовы выручили! А Тишу оземь…
“Люди дорогие! Зачем Тишу-то… Тишу-то оземЬ зачем? ..
Ноне (пришла беда - отворяй ворота!) кто-то двадцатьчетверки выкрал. Гуща - потерял совесть-то! - на Тихона указывает…”
Исступленно, скороговоркой молила Ульяна Анисимовна всевышнего остеречь Тихона. Чтоб не попутал его нечистый.
- Какой уж день на корпусе ни двадцатьчетверок, ни тридцатишестых, ни. - Ульяна Анисимовна сыпала и сыпала цифрами, полагая, видимо, что творец вселенной не может не знать номенклатуру сборного железобетона.
Электрическая лампочка над Ульяной Анисимовной, на длинном шнуре, с абажуром из зеленой бумаги, раскачивалась из стороны в сторону, точно Ульяна Анисимовна молилась в каюте в двенадцатибалльный шторм. Сверху, куда она протягивала руки, на нее посыпалась побелка. Женщина взъярилась, возроптала: - Лукавый, вот он… Шоферня уж топочет.. А ты? Я комнатку просила - ты, почитай, тридцать лет расчухивался..- Словно бы спохватившись, она отбила поклон, зачастила смиренно:-Оборони мя, господи - и Тихона. И чадов моих. Огнежку, Александра, Нюру Староверовых, Тоню, завет преступившую. Хорохорится она, а большое сердце имеет.
Лампа вздрогнула от топота, сызнова заходила взад-вперед.
Наверху гуляли вовсю. Туда, на четвертый этаж, один за другим поднимались со свертками в руках шоферы панелевозов, бульдозеристы, каменщики.
Последней постучала в белую, с грязными следами пальцев, дверь Огнежка. - потолковать с Тоней в этот, наверное трудный для нее, час…
Открыла ей соседка Тони. Онежка переступила порог и остановилась, ошеломленная. В комнате бесновалась трехрядка. Режущий ухо голос Тони выводил насмешливо:
“Каменщик, каменщик,
Злынская кельма…
И с отчаянным - в комнате что-то упало- притопом:
Отчего ты, каменщик,
Изменяешь, шельма?”
Огнежка, ни слова не говоря, повернулась кругом, захлопнула за собой входную дверь.
Рука Огнежки, державшая в руке бумажный кулек, опустилась. На землю посыпались одна за другой засахаренные лимонные дольки.
Ермаков был занят, но Огнежка прорвалась к нему.
- Сергей Сергеевич, в нашем ГлавМосстрое не оказалось даже плана крупнопанельного строительства. Подумать только - не было плана, когда уже шел монтаж… Отправили наш праздничный строительный поезд с речами и музыкой, а рельсы уложили перед ним лишь до выходного семафора. Инякин-младший рапортует Хрущеву об открытии нового движения- ” рывка
к коммунистическому труду”, а мы уж под откосом валяемся… Кто за это ответит? Тоня?
Ермаков и Огнежка задержались, пропуская машины, у развилки дорог. Им достаточно было лишь стоять и смотреть на машины, просто смотреть на них, чтобы молча понимать друг друга.
Вот пронеслись самосвалы в глине по самые стекла, словно бы только что вытащенные из трясины. Они мчали по мартовской хляби, ревя дизелями, бренча железными кузовами, со скоростью санитарных автомобилей, спешивших к месту несчастья.
Несчастье могло произойти с минуты на мииуту. Может быть, оно уже произошло - бетонный завод остановился…. из-за нехватки речного песка. Ближние пригородные карьеры закрылись: они стали районами застроек. О новых карьерах вовремя не подумали… Самосвалы мчали песок с дальних рек. Даже с Оки.
Вслед за самосвалами ползли черными жуками порожние панелевозы. Эти не торопились. Все равно на бетонном заводе на них погрузят лишь стеновые блоки, которых навезли на стройку чуть ли не на полгода вперед… Завод отчитывается за кубометры бетона. Что ему до маленьких перемычек или отопительных панелей, из-за которых простаивает бригада Староверовых и еще сотни таких же бригад… Огнежка порывисто протянула руку в сторону погромыхивающих машин и в сторону десятитонных кранов, которые вот уже какие сутки бездействовали:
- Кто за это ответит? Тоня?!
Никто так не опасался оскорбить человека подозрением, как Огнежка. Слишком долго подозревали и ее и ее отца, чтобы она могла быть, без серьезного основания, подозрительной. Искала оправдания всему и всем.. Даже Чумакову. Но и она, щепетильная из щепетильных, не могла найти в душе своей оправдания Зоту Инякину.
- Раньше, Сергей Сергеевичич, купцы гуляли так… Перепьются и жгут на свече сторублевки. Инякин работает так, как купцы гуляли. Только он жжет не сторублевки, а сотни тысяч. Миллионы. Жжет с размахом. Возили бы речной песок не с дальних рек, а с Курильской гряды, Инякин и тогда бы палец о палец не ударил. Радовался б втайне. Чем дороже песок, бетон, металл, тем легче Инякину докладывать о выполнении плана. Главный-то показатель успеха в рублях! Сколько миллионов, отпущенных на стройку, освоено…
Куда на стройке ни кинь взгляд, на тебя пучит тусклые инякинские глаза его бездарность, его бездушие. Кто за это ответит? Тоня?
Ермаков, не сводя глаз с Огнежки, улыбался и молчал…