Ленинский тупик
- Скажите, у вас в общежитии красный уголок
есть? Красный уголок? Как же…
- К вам агитатор ходит?
Нюра откинулась всем корпусом назад, ответила c видом человека, оскорбленного до глубины души
- Ко мне мужчины не ходят! Бывал сродственник дядя, но нынче уехал.
Мужчина в каракулевой ушанке повернулся и молча зашагал прочь. За ним гуськом потянулись остальные
Нюру вызвали к управляющему в тот же вечер. :- Чем я тебя обидел? - вскричал Ермаков, едва она переступила порог его кабинета.- Чем?! Приехала с ребенком-взяли. В подсобницы вывели! Зачем дурочкой прикинулась? Без ножа зарезала!
Нюра подошла к столу управляющего и, глядя Ермакову в глаза, отчеканила своим тоненьким, протяжным голоском:
- Вы управляющий. Слово-то какое! Управляющий всей стройкой. А кем вы прикидываетесь?.. Изрявкался весь, исклектался!
От обидных слов Ермаков, по обыкновению, отмахивался. И тут же забывал о них, по горло занятый стройкой или станом. Но слова Нюры звучали не одной лишь обидой.
Клекчут только орлы. Стало быть, высоко ставит управляющего подсобница каменщика Нюра. Хоть и осмеяла, опозорила, но… в подсознании ее живет не “истявкался” или “извылся” - “исклектался!”.
Пилюля была в сахарной облатке.
К чему бы Ермаков в тот день ни обращался, все напоминало о слове, сорвавшемся с губ подсобницы от которого у Ермакова начинало гореть лицо.
“Исклектался!”
6.
Но в поступках своих Ермаков меняться и не думал.. “Статуй!” - окрестила его Нюра в сердцах. Даже на профсоюзную конференцию “статуй” явился, как и в прошлые годы, с полуторачасовым опозданием. И тут же начал куда-то торопиться, вышел из-за стола президиума, бросив, скорее, самому себе, чем председательствующему:
- Ну, я пошел!
Игорь Иванович, к радости Нюры, и, естественно, не только Нюры, задержал его, спросив громко, на весь зал:
- Вы кому это сказали, Сергей Сергеевич?
- Председателю?…Обратитесь, пожалуйста, к залу.
Подобными же словами Игорь Иванович пытался остановить Ермакова, устремившегося к выходу и на прошлогодней конференции
У Ермакова в тот раз вырвалось с искренним недоумением:
- К залу?!
В этом восклицании, говорили в тресте, был весь Ермаков. Теперь, вскинув руку, он посмотрел на ручные часы, помедлил, вернулся на прежнее место, стараясь не скрипеть подошвами.
…Председательствующий перевыборного собрания, начавшегося на другое утро, нажимал и нажимал кнопку звонка. Наконец, не выдержал.
- Вы что, как заведенные?!
Каменщики действительно были, как “заведенные”. “Завели”их еще вчера.. Оказалось пришло время пересмотра разрядов. Шумный “пересмотр” завершился в полночь. И к утру не унялись.
И были на это серьезные основания…
На улицах города появились невиданные доселе панелевозы, которые тянули на своих платформах-прицепах сероватые железобетонные “панели Ермакова”. Да и не только Ермакова. ДСК, как их называли -домостроительные комбинаты начали в тот год появляться, как спутники Земли, один за другим.
Каменщики следили за созданием ермаковского и других домостроительных станов ревниво. Машины грозили упразднить их нужнейшую, нарасхват, профессию, золотую профессию, которую они передавали из рода в род. Тут, в каменном деле, была их честь и удача.
Как-то теперь все сложится?
Александр Староверов, как и все другие, понимал и умом одобрял трудные поиски Ермакова и Акопяна, радовался их удачам, но в нем жило горьковатое чувство человека обойденного, почти обида, хотя неизвестно на кого или на что.
Новое дело началось, казалось ему, с новых обид. С перетарификации. Александр ходил по корпусу молчуном. Всего лишь месяц назад срезали разряды, люди только-только угомонились - и опять перетряхивать списки. Не рассыпалась бы бригада…
Гуща и Силантий еще до войны имели седьмые разряды. Попробуй зацепи их! Если уж стукать по темечку, начинать надо с бригадира. Иначе крику будет - ой-ой! |
Александр ждал, что Чумаков посоветуется с ним.
Но его так и не позвали в контору, где пересматривали разряды. От него потребовали лишь одного - собрать народ.
Он собрал бригаду в бараке-раздевалке, только что сколоченном у новой строительной площадки. Каменщики торопились после смены домой и, в ватниках и рабочих брюках, усаживались вдоль стен. Скамеек не хватило, кое-кто пристроился на полу, подогнув ноги. Задубелые на морозе штанины с болтающимися застежками топорщились поверх валенок брезентовыми трубами.
Смолистый запах соснового теса смешивался с едкой вонью махорки.
Александр вошел последним, присел на корточках, в углу барака, словно бы безучастный к окружающему
Чумаков, как и предполагали, произнес своим хрипящим голосом-скороговоркой речь о смысле происходящих на стройке перемен, в которой повторялась с небольшими отклонениями одна и та же утешительная фраза:
- Монтажники - это не то что каменщики. Им пупок не рвать. Поклоны не бить. Жить легчее - Чумаков, говоря, кривил безгубый рот. Дни сокращения штатов издавна заменяли ему церковное покаяние. В эти дни “на законном основании” сокращалось в его управлении число людей, недовольных им, Чумаковым. Ну а нет недовольных - считай, нет и грехов.
И на этот раз произошла осечка. И кто это ввел Огнежку в члены штатной комиссии?! Всю обедню испоганила!..
Чумаков с шумом втянул в себя воздух, точно обжегся горячим.
“Будешь за то, пагуба, читать списочек!” Он быстрым движением сунул отпечатанные на машинке листы Огнежке, стоявшей подле стола из необструганных досок: “Распускай перья перед народом, красуйся…”
И вот Огнежка “красовалась” уже битый час, выслушивала попреки и ругань. Перекрывая шум, она почти кричала митинговым голосом: - “Подсобница Горчихина Тоня. Оставляется в монтажной бригаде Староверова такелажницей. По старой специальности. Комиссия присваивает ей третий раз ряд!”
Александр Староверов поднялся, напомнил, что еще пять лет назад Тоня была такелажницей четвертого разряда… Тоня махнула в его сторону рукой. “Пусть они подавятcя моим разрядом!” - говорил ее жест.
Разгневанный голос Александра тонул в возгласах стариков-каменщиков:
- Бесчиние, Пров Лексеич!
- Не мытьем девку - так катаньем..”
Огнежка вопросительно посмотрела на Чумакова - тот стучал указательным пальцем с желто-черным пришибленным ногтем.
Огнежка сказала, зардевшись и глядя в окно:
- Насчет Тони, наверное, и в самом деле не так. Дадим ей на этой же неделе урок. Как справится.
Она отложила в сторону листок. Взяла со стола следующий.
Раздевалка утихла. Слышалось тяжелое дыхание взапревших людей, чей-то шепот:- Жарища - спасу нет!
- Сейчас Чумаков тебя охолонит…
- “Каменщик Гуща,—утомленно продолжала Огнежка. -Разряд седьмой… Комиссия решила установить, шестой”.
Яростный, с присвистом, голос Гущи вскипел где-то
- С-спасибочка! В прошлый раз эта же комиссия пос-становнла седьмой, месяц прошел - здрасте пожалте, шестой…
Огнежка, в какой уж раз, растолковывала, что изменяется весь профиль работ. Упрощается труд. Кирпичной кладки седьмого разряда не будет. - Все это было правдой, но тем не менее в голосе Orнежки чувствовались смущение и неловкость. Она, прораб без году неделя, вынуждена огорчать человека, клавшего стены домов четверть века.
Хитроватый, сметливый Гуща сразу почувствовал смущение в голосе Огнежки. Когда она попыталась успокоить его: “Обжалуйте Ермакову” - он вскипел негодованием:
- Как бы не так! Буду я каждый месяц проверяться, как чахоточный! И так в прошлый месяц насилу сдал, с двух заходов. Душу мытарили. - Видя, что Чумаков начал нервно перебирать перед собой руками, словно быстро копаясь в чем-то, Гуща воскликнул в ожесточении:
- Опостылел ты мне, Крот, до смерти. Расчет!
Огнежка продолжала читать, облизывая пересохшие губы: