Ленинский тупик
Тихон разогнул замлевшую спину и пристроил к Гуще ученика.
Инякин, пожалуй, больше, чем бригадир, беспокоился о том, чтобы стены росли безостановочно. К любителям лишний раз покурить, спрятавшись за перегородкой от ветра, он относился как к ворам, которые лезут в его, Инякина, карман. На весь корпус негодовал его въедливый, простуженный на морозе голос: - Э-эй! Рубль уже скурили.
Но сам он не очень напрягался. Положив мастерок на кладку, он уходил в трест или на склад; никто, даже бригадир, не смел его удерживать. Лишь Тоня бросала ему вслед неизменное: - Покраснобаял - и в кусты?
Инякин вогнал с размаху топор в бревно и крикнул с угрозой: - Александр, ты уймешь ее или нет?! Уймешь или нет эту… - И он зло выругался.
Тоня подбежала к нему, зачастила бешеной скороговоркой, опасаясь, что ее, как уж не раз случалось, перебьют. Разгневанные мысли ее опережали язык, она не договаривала фраз, проглатывала, по своему обыкновению, добрую половину гласных звуков. - .. Рботник, ты хрновый. А на Огнежкину шею вспргнул. Пустбрех!
Огнежка, сидевшая в прорабской за чертежами, не ведала о расходившейся на подмостях буре..
Считалось, . что все идет прекрасно.
Телефонный звонок Игоря Ивановича, спросившего суровым голосом: “Что у вас на корпусе?”, не встревожил Огнежку.
Перехватывая трубку из одной руки в другую (вторую руку она во время разговора по телефону отогревала над печкой), она обстоятельно рассказала о том, как растет дом.
- -Дом-то растет… - согласился Игорь .
- Вы к праздничному докладу готовитесь, товарищ Маркс и Энгельс? - перебила его Orнежка. - Нет? - И подумала с усмешкой: “Как ушел с корпуса, так началось “талды-балды”. - Люди? Люди как люди. Растут стены - растут заработки.
Голос Игоря Ивановича глушился свистом поземки.
- Что стряслось с Тоней?!
- С Тоней?!
Вспомнился вкрадчивый, доверительный щепоток Инякина: “Посадит она тебя за решетку. Помяни мое слово, посадит…”
Порыв ветра стеганул по будке. Раскаленная проволока оборвалась, потухла. Тепло выдуло мгновенно. Мягкий, как мука, снежок рассеивался на столе, на чертежах, на руках и шее. Огнежке казалось, она коченеет,
13
Девчонка-курьерша нагнала Александра возле яслей.
- Старове-эров! - кричала она, задыхаясь от бега и прижимая к груди потертый клеенчатый портфельчик школьницы. - С утра прямо в контору! Сро-очное дело!
Александр пожал плечами. Нельзя было завтра позвонить в прорабскую, что ли? Устроили девочке марафон. А зачем?
- Что там у вас, пожар? - бросил он курьерше, и тут же забыл о ней: увидел в окне первого этажа Шураню-маленького, в синем свитере, связанном Нюрой..
Шураню, видно, опять не пустили на улицу. Кашлял. Он взобрался на стул и все сильнее и сильнее притискивал к запотевшему стеклу свой белый пятачок. Александр хотел уж постучать в окно, но в этот момент чьи-то руки сняли Шураню со стула.
Идя к трамвайной остановке, Александр оглядывался с улыбкой на окно ” Все рвется на простор. В Нюру….”
К ночи холод усилился. Окно общежития забелело изморозью густо, без узоров, будто прошлись по стеклу малярной кистью.. Глядя в окно, Александр думал о сыне, о Нюре ” Поздненько нынче задержалась…” Он проснулся от трезвона будильника за перегородкой. Плечо Нюры белело рядом, жестковатое, теплое. Подушка ее, как всегда, лежала на полу “И ночью-то как заводная…” - Он встряхнул всклокоченной головой, спросил жену благодушно, когда она пришла… - Ко-гда?!-Александр приподнялся на локте. - Нюраш, вылезай ты из этого дела… Как какого! Профкомовского. И без тебя билеты да путевки распределят.
Нюра пододвинулась к мужу”, улыбаясь со сна: - Кому-то надо, Шураня.
Александр глядел на Нюрину руку, лежавшую поверх ватного одеяла. От запястий до плеч Нюрины руки были смуглые, в конопатинках, как у девчонки. И пахучие, как у Щурани-маленького. Потому так идут Нюре платья-безрукавки. А кисти красные, точно ошпаренные, в трещинках; на них словно надеты перчатки из сыромятной кожи.
Александр гладил своими заскорузлыми пальцами белые Нюрины локотки, белую впадинку у ключицы. Нюра хотела что-то сказать, не сильно хлопнула по пальцам мужа, которыми тот коснулся ее груди, туго перетянутой, чтоб перегорело молоко, шерстяным платком. - Да погоди! Па-а…
Досадливый взгляд Нюры скользнул по перегородке, за которой слышались шорохи, сипловатый мужской смех. Александр, привстав на колено, сдвинул в сторону рычажок патефона, который стоял на тумбочке у изголовья; переставил иглу на середину пластинки-на весь, коридор грянули оркестровые тарелки; не знал Александр, что звуки военного марша по утрам, которые доносились из его угла со стенками из простынь, неизменно вызывали грубоватые шутки каменщиков…
Одеяло лежало на полу. Простыня сбилась к ногам. Нюра натянула одеяло на грудь, закинула руки за голову. С четверть часа лежала молча, наконец повернула голову к мужу.
- .. .Да, припозднилась вчера, Шурань! А отчего, знаешь? Беру билеты в кассе, а наверху музыка.. Хорошая такая музыка! Контролеров у дверей нет. Как тут не заглянуть хоть на минутку! На сцене старичок, лет под сорок, может, и поболе. Галстук бабочкой. Слушаю его, и, знаешь, берет меня зло. Чайковский, Глинка, Калинников… Именами сыплет, как из мешка. И все, говорит, великие. Все великие. А чем они великие? Ну, думаю, ладно, мужа рядом нет. Сказал бы: “Глушь нерадиофицированная”.
Помнишь, двадцатка осталась, когда Шуране делали покупки. Я еще хотела тебе галстук взять. Подходящего не оказалось. Я их на абонемент и жахнула. Ругать не будешь, да? И Тоню подбила, и других. Один Силантий. ни в какую… Все ж от пригласительного у меня не отбоярился. На кинофестиваль.
- Силантий?!
О Силантий рассказывали, что он за четверть века смотрел только одну кинокартину - “Чапаев”. На улице ее крутили, возле подмостей. Старик признавал достойным зрелищем лишь заседания народного суда, которые посещал столь же регулярно, как тетка Ульяна храм божий. “В кино за деньги, - говаривал он, - и все неправда. В суде бесплатно - и все правда”.
- Силантий?!
- А что? Поломался стар… - Она едва не сказала по привычке: старшой. Нынче старшой не он.- Старик поломался. Не без того… Знаешь, Шураня, - протянула она певучим голосом, - раньше, бывало, раздашь билеты задаром и сидишь во всем ряду одна. А теперь и дорогие билеты из рук рвут. Особенно, если комедия какая…
Александр усмехнулся уголком рта. - Не туда ты ломишь, Нюра. Тебя вчера послали за билетами. Тихон тут же отметил это во всеуслышаиье. Гуща взвился: “Она гдей-то бродит, а мы ее обрабатывай…”
Нюра порывисто села, обхватила руками колени.
- Ка-ак.так?! Гуща меня в цехком подсаживал, надрывался с заднего ряда: “Нюрку! Нюрку!” А теперь недоволен? Да и ты… вроде?
Александр ответил не сразу, вяло: - Надо было на кого-то хомут надеть. Ну, и вытолкали, кого помоложе… Хватит того, что меня в две комиссии запихнули… - Он снова помолчал. - Ни к чему это все, Нюраша. Силы тратишь, время…Брось ты меня агитировать, Нюраша-дураша! Все слова - я усвоил. Профсоюзы - школа управления, школа хозяйствования, школа коммунизма. Можешь проверить… вон тот том, на нижней полке, второй справа… О профсоюзах я читал. И еще раз о профсоюзах читал. Про великий почин- раза три, не меньше: для себя и для экзамена зубрил. Этого философа… как его? листал. Помнишь, я его книжку нашел на чердаке дома, который мы ломали? В желтенькой обложке. Фамилия вроде Озерова. Только на французский лад. Прудон! Заглавие заинтересовало: “Кража” Не дотянул, до марксизма старик, а - врезал: “Собственность-кража!” Прибили бы такую табличку к хрущевской даче, рядом с номером… На старости руки начнут трястись-пойду лекции читать: что такое профсоюзы и с чем их едят… - Александр взглянул на жену нетерпеливо. - Вылезай ты из этого дела, Нюра, вот что я тебе скажу! Пускай Тихон суетится. Вообще начальство. - Он сморщил нос в грустной усмешке. - Начальство - оно газеты читает, радио слушает. Наше дело каменное. Слов не любит.