Жила-была девочка, и звали ее Алёшка (СИ)

А потом, в последнюю неделю апреля, идиллическое спокойствие разлетелось на осколки в течение получаса. Сначала раздался тот самый, уже нежеланный телефонный звонок из Киева, причем трубку поднял Виктор Игоревич. А через несколько минут возвратившийся с пробежки Марк принес большой конверт и с бледным лицом отдал мне его в прихожей прямо в руки.
Все происходило, как в дешевых мелодрамах или книгах, написанных на скорую руку слезливыми девицами — ведь только там, а не в реальной жизни случаются такие нелепые совпадения. В то время как Марк вручал мне не предвещающую ничего хорошего почту, Виктор Игоревич радостно хохотал на втором этаже.
— Да вы что! Моя девочка? Моя маленькая Алешка!? Вы шутите? Нет, не шутите?! Ну, тогда — это победа! Наша победа! Я… я конечно же передам! Да! Я отец, и меня можете поздравить!
— Алеша. Ты можешь объяснить, что все это значит? — неестественно спокойным голосом переспросил Марк, хотя ситуация и так была ясна до предела.
Дрожащими руками я достала из разорванного конверта красивейший диплом и сопроводительное письмо специальной комиссии. Черт. Это действительно было слишком.
Я выиграла программу, бесплатное обучение на престижном факультете и солидный денежный грант в придачу. Теперь я могла полностью обеспечить себя и свою жизнь в другом городе, по крайней мере, на первых порах. У меня не хватало сил дышать от волнения и ужаса. Зачем? Зачем жизни понадобилось так жестоко искушать меня?
Есть люди, годами грезящие о несбыточном. Они никогда не получают желаемого, но мысль о том, "как бы все могло быть хорошо, если бы…" согревает их в момент самых жестоких разочарований. И одно из сильнейших испытаний для человека — получить всё и сразу. Это слишком тяжело для взрослого, не говоря уже о подростке, едва вступившем во взрослую жизнь.
— Вот значит как, — проговорил Марк, пристально глядя на диплом, который я неуклюже вертела в руках. — Я все понял. Значит, такой выбор ты сделала, — и, резко развернувшись, направился к лестнице, ведущей на второй этаж. По пути он столкнулся с Виктором Игоревичем, который с громкими криками несся мне на встречу.
— Ну что, шалопай! Поздравь сестру! Вот у нас в доме уже и студентка появилась!
Марк отшатнулся от этих слов, как от пощечины. Потом обернулся и посмотрел на меня с верхней ступеньки ледяным, пробирающим до дрожи взглядом.
— Поздравляю.
— Лешка! Ну что! Говорил я тебе! Говорил! Да прекрати ты реветь, дурочка! Валя! Иди сюда! Наша дочь уже студентка! И…эй, ты что? Ты это… прекращай… Валенька, и успокоительное какое-нибудь возьми, у нее, по-моему, истерика!
Дальше начались дни, полные суеты и безумия. Новость о том, что я без экзаменов поступила в престижнейший университет страны, мгновенно облетела все окрестности. В школе мне не давали прохода и поздравляли на каждом шагу. Рядом внезапно возникло множество малознакомых людей, каждый из которых хотел прильнуть, обнять, объясниться в дружбе и сказать, что всегда в меня верил. Чаще всего я не имела понятия, кто эти люди и зачем они в меня верили, если мы друг другу — никто. Единственный человек, который в меня действительно верил и во всем поддерживал, прекратил со мной всякое общение.
Наш домашний телефон разрывался от звонков коллег Виктора Игоревича, приятельниц Валентины Михайловны, моих друзей из приюта, Петра Степановича и старых воспитательниц, и они были единственными, кого я была рада слышать в это ужасное время. Впервые за последние два года я выкроила время, чтобы забежать в детский дом, заливаясь краской стыда из-за того, что совсем забыла о своей первой, настоящей семье.
Как только я попала в родные стены, на меня нахлынули воспоминания безмятежного детства, когда главной проблемой выбора было «Какую книгу почитать и во что сыграть — в прятки или в казаков-разбойников?». Мои ровесники уже два года жили самостоятельной жизнью, разлетевшись после девятого класса по техникумам и училищам. В коридорах меня встречали чужие лица нового поколения детей.
 
Все было таким родным и непривычным одновременно. Вот моя старая комната, населенная незнакомыми воспитанниками. Вот моя кровать, на которой спит уже другая девочка. Вот подоконник, свесившись с которого, я так часто болтала с Марком, прятавшимся в саду от воспитателей — тогда он еще не мог оставаться у нас после восьми вечера, а домой ему уходить, как всегда, не хотелось.
Все такое же — и не такое. И Марка рядом больше нет. С того самого дня мы не обменялись с ним и словом. Он продолжал игнорировать меня, я же не находила в себе сил и желания объясняться или оправдываться.
Я плакала, не в силах остановить грядущие перемены и замедлить бег беспощадного времени. Все течет, все меняется — таков был один из самых жестоких законов жизни.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Петр Степанович видел, что со мной творится что-то неладное. Поэтому, когда я попросил его остаться переночевать на свободной кровати несколько дней, он дал согласие, предварительно созвонившись с моими опекунами. Виктор Игоревич не возражал особо и не удивлялся, решив для себя, что перед скорым отъездом во мне просто взыграла ностальгия.
На самом деле я просто не могла оставаться так близко к Марку, наталкиваясь на стену равнодушия и подчеркнутого безразличия. Эта резкая перемена пугала меня. Еще несколько недель назад его сердце горело и билось только для меня, а теперь я стала пустым местом. Даже в страшнейших кошмарах я не могла предположить подобной реакции. Я ожидала волны негодования, неприкрытой ярости, новых попыток остановить меня силой, но только не того, что он захочет полностью вычеркнуть меня из своей жизни, превратить в ничтожную пылинку, а мое имя — в ничего не значащий звук.
Страшнее всего были ночи, которые я разучилась проводить в одиночестве, в постели, которая уже стала нашей. Моя подушка хранила его запах, стены комнаты еще помнили нас обоих — и я не могла уснуть одна, зная, что он находится здесь, рядом, на расстоянии узкого коридорчика, через который мы так часто бегали друг к другу в комнаты, стараясь не шуметь и не разбудить взрослых.
Поэтому я, ни секунды не задумываясь, решила остаться и отдохнуть в своем первом доме, так долго, как это было возможно. Страна шумно праздновала майские праздники, и оставшееся до школы время я хотела провести наедине со своими воспоминаниями, готовясь принять те ужасные перемены, к которым сама так бездумно стремилась.
К вечеру третьего дня воспоминания стали совсем уж реальными — сидя с записной книжкой под любимым раскидистым дубом, я увидела Марка. В первые несколько секунд я даже решила, что не в меру разыгравшееся воображение играет со мной злую шутку. Растерянно захлопав ресницами, я попыталась отогнать от себя призрак, но он не спешил исчезать — поэтому я решила, что это действительно Марк, и он настоящий.
Вслед за осознанием происходящего пришел страх — мне показалось, что сейчас он подойдет и ударит меня, растопчет, сотрет с лица Земли. Ведь Марк никогда не менял своих решений, этого ни разу не случилось за все десять лет нашего знакомства. Так что же подтолкнуло его к такому шагу: передумать, перестать игнорировать меня, если не собственная слабость? Я была его чувствительной точкой, его ахиллесовой пятой, а проявления слабости Марк презирал.
Меня, как причину подобного срыва, он, по идее, должен был возненавидеть.
Я ошибалась. Он подошел и молча сел со мной рядом. Я боялась даже дышать.
 
— Возвращайся домой. Я не могу там жить без тебя, — просто сказал он, и я послушно кивнула. — Хорошее место, — добавил Марк спустя еще несколько минут моего потрясенного молчания. — Помнишь, мы тут в детстве секрет закопали?
Я снова кивнула, чувствуя, что по-прежнему не могу произнести ни слова. Конечно же, я помнила все. И мне так хотелось нырнуть обратно в прошлое, вернуться на несколько лет назад, попасть в солнечный и волшебный мир нашего детства, от которого сейчас остались одни звенящие грустью воспоминания.