Жила-была девочка, и звали ее Алёшка (СИ)
Видимо, эта непривычная для ребенка готовность смотреть в лицо неприятной правде была единственным проблеском моего здравомыслия. В остальном же я была совершенной чудачкой. Из-за склонности к выдумкам и проделкам, болтовне с выдуманными чудищами и волшебными человечками, все больше взрослых и детей меня так и воспринимали — как пришельца из другой, волшебной страны, который живет по своим законам и немножечко не от мира сего.
Правда, на маленькую фею я совсем не походила, напоминая, скорее, проказника-лепрекона: копна ярко-рыжих, торчащих во все стороны волос, щедрая россыпь веснушек, которыми меня, будто краской, забрызгали с головы до пят, и хитро-озорное выражение лица, наталкивавшее взрослых на мысли о том, что я опять что-то затеваю. А привычка убегать и прятаться в неположенных местах часто заставляла воспитателей восклицать: "Ну что за девчонка! Настоящий чертенок!"
Мне, конечно же, хотелось, чтобы меня хвалили и называли хорошей. Но вокруг было так много нового, что приходилось выбирать — или ты пай-девочка или живешь интересно. И я без оглядки выбрала второе.
Каждый день в моем распоряжении были небольшая речушка и лесок вокруг нашего корпуса, куда я сбегала хотя бы на час, легко перескакивая через хлипкий и невысокий заборчик. Сначала воспитатели пытались пресечь эти самовольные отлучки, но вскоре махнули на меня рукой. Я всегда возвращалась в одно и то же время, незадолго до ужина, принося с собой охапки полевых цветов и находки-сокровища: обломок ракетки, треснувший теннисный шарик, дырявый футбольный мяч, почти целую куклу, у которой не было всего лишь одного глаза — и развлекала их историями о том, какой мне сегодня встретился жук и что за нора таинственного чудища обнаружилась под старым деревом.
— Что за балаболка! — смеясь, сетовали взрослые. — Тебе бы на конкурсах выступать!
Я не слушала их особо, только сыпала новыми баснями, наспех сочиненными стишками-песенками и прочими прибаутками. Чувствуя себя первооткрывателем нового, неизвестного мира, мне хотелось поделиться открытиями со всеми, кто был рядом.
Когда же наступал вечер, приходило время отбоя, и ночные воспитатели гасили лампы в наших спальнях, начиналось самое интересное. Шепотом, при свете фонарика, я разыгрывала страшные "невыдуманные" истории про призраков, одноруких пиратов, страшных мертвых королев и потерянных принцесс. Некоторые их соседок, боязливо ёжась, только покрепче запахивали на себе одеяла, а некоторые начинали предательски визжать, после чего вся наша неспящая компания, словно стая испуганных мышей, бросалась врассыпную по кроватям. Мы знали точно — сейчас придет очень сердитая "воспетка", и нам точно придется несладко, если хоть кого-то обнаружат не на своем месте.
Мне удавалось безбедно и весело вести эту приключенческо-ночную жизнь до тех пор, пока одна из девчонок в ответ на грозное: "Так! Что тут у вас происходит!?" — не выдала всех, предательски пропищав:
— Это Алешка! Это она опять нас пугает!
— Что значит опять? — озадачилась воспитатель.
— Она все время так! Не дает спать и пугает!
Так я впервые попала в кабинет к Петру Степановичу в качестве злостной нарушительницы порядка. Наш добрый детдомовский батька посмотрел на меня, хитро прищурившись, и потребовал:
— Ну что, солнечный зайчик? Может, ты и меня напугаешь?
Я стояла, переминаясь с ноги на ногу, и не понимала, как можно напугать такого большого человека. Он же взрослый, ему ничего не страшно. Его легче было рассмешить. И, забыв о растерянности и смущении, я начала копировать наших воспитателей и нянечек, разыграв в лицах несколько представлений — утренние сборы на завтрак, вечерняя прогулка и отбой.
Петр Степанович хохотал, похлопывая себя ладонями по коленкам.
— А ну, еще, еще покажи! — потребовал он.
Я была только рада стараться. В следующий раз мне пришлось повторить этот номер уже с импровизированной сцены во время осенней ярмарки, и реакция публики была похожей на директорскую. Удивительно, но не обижались даже пародируемые взрослые, а, наоборот, подходили ко мне и требовали: "Вот это я так говорю? А давай еще!" Дети тоже не оставались в стороне и наперебой просили: "И меня! И меня покажи!"
Так я стала кем-то вроде заслуженной артистки нашего маленького приюта. На каждом празднике, на каждом представлении у меня был коронный номер. Оказалось, я умею не только веселить, но и вызывать прямо противоположные чувства. Когда я читала со сцены длинные стихи о войне, горе и разлуке, редкий взрослый оставался равнодушным. Сентиментальные воспитательницы, не стесняясь, плакали, некоторые даже навзрыд, закрыв лицо руками. Потом, растроганные, они подходили ко мне, крепко обнимали, целовали в веснушчатые щеки, называли "бедовой сиротинушкой", подкладывая в оттопыренный карман растянутой кофты конфетку или кусочек печенья.
Я не понимала, почему это происходит, но мне была приятна такая реакция. Взрослые будто снимали маски привычной серьезности, позволяя себе быть настоящими. Я находила их очень красивыми в этот момент.
В конце концов, мне удалось выжать слезу даже из Петра Степановича, когда на торжественной линейке в честь визита очередной комиссии я наизусть прочла десятиминутную речь Макаренко о роли семьи:
— Семья приносит полноту жизни! Семья приносит счастье! Но каждая семья, в особенности в жизни социалистического общества, является, прежде всего, большим делом, имеющим государственное значение! — гордо процитировала я, параллельно замечая, как увлажнились глаза нашего доброго батьки, и с какими удивленными лицами застыли рядом важные дяденьки и тетеньки в форменных костюмах.
— Что это еще за самородок? — с интересом протянула самая монументальная из женщин, важно потрясая прической, похожей на башню.
— Это солнышко наше, Алешенька, — теплым голосом ответил Петр Степанович, подманивая меня к себе рукой, дескать, подходи, деточка, не стесняйся.
Я и не думала стесняться. С интересом изучая группу взрослых, которые воспринимались скорее как новая публика, а не грозные проверяющие, я тут же принялась активно общаться.
— Алеша? Что за странное имя для девочки? — обращаясь больше к Петру Степановичу, поинтересовалась монументальная дама.
— И вовсе не странное! А очень красивое! — выпалила я, не дожидаясь, пока директор откроет рот, — Меня зовут Алексия Подбельская! Петровна… — добавила я собственное отчество, взятое в честь нашего директора (в метрике в этой графе все равно стоял прочерк) и умолкла, немного смутившись от пристальных и недоуменных взглядов чиновников.
— Хм…Что это еще за буржуазные происки? Алексия! — будто испытывая мое имя на патриотичность и принадлежность к пролетарскому классу, пробурчал коллега дамы с прической.
— Не надо обзывать меня буржуем! — горячо возразила я. — Я такой же советский человек, как и вы! А судить людей по имени — несправедливо!
Некоторые из проверяющих шумно засопели, прикрывая рты и пытаясь подавить смешок, который вызвало мое искреннее возмущение, а монументальная дама, наклонившись ко мне, очень серьезным голосом задала еще один вопрос:
— А сколько же лет вам, Алексия Петровна?
— Шесть лет и два месяца, — пытаясь сохранять спокойное достоинство, ответила я. — Я уже давно взрослая! И я обо всем знаю, что творится в мире! Про перестройку знаю. И про Рейгана с его бомбами. Я, между прочим, газеты читаю, как и вы.
На этом месте члены комиссии все же не сдержались, и громкий взрыв дружного смеха прокатился по нашему двору.
— Я смотрю, вас хорошо воспитали здесь, Алексия Петровна, — отсмеявшись и пытаясь больше не улыбаться, продолжила разговор моя собеседница. — Приятно осознавать, какое поколение детей подрастает на смену нам, старым коммунистам. А приходите-ка к нам через месяц, на День Революции. Вы стихи читаете?
— Конечно, читаю. Я много стихов знаю! — радостно заверила я, предчувствуя новую сцену и новую публику.