Мои палачи (СИ

— Он сам хотел.
— Мне-то не рассказывай. Я людей насквозь вижу.
— Знаете что, Олли, — решительно иду за ней с намерением послать ее к черту, всё с меня хватит.
— Юля, угомонись, — позади предупреждает Андрей, я не обращаю внимания, но вдруг он говорит то, что заставляет меня резко обернуться. — Ш-ш, стой ты. Плохая киса.
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍
Глава 36
Тишиной можно резать меня, мясо, Андрея.
Лучше Андрея.
Он смотрит на меня, внимательно, спокойно, и, наверное, я все таки ослышалась. Но переспросить не могу, язык — пудовая гирька, к нёбу прилип.
В упор, не мигая, он следит за моими шагами обратно к нему. Позы не меняет, слегка наклонившись вперёд, вытянутыми руками упирается в столешницу. На лоб спадает русая челка, он едва заметно кивает головой. Словно спрашивает.
Слышала ли я. И если да — о чем думаю.
Подхожу. Нас разделяет стол. У него пристальный взгляд. У меня дергается щека. Мы молчим, зависли в одном фрагменте немого черно-белого кино.
Да, он точно это сказал. И на вид не волнуется, так и стоит в нахальной развинченной позе, кажется, если я начну раздирать ногтями его лицо, он даже не шевельнется.
Швыряю в него солонку. За ней салфетницу, за ней груду вилок. Он не морщится, не двигается, приборы со звоном падают, я закипаю от злости. Он ничего не говорит, будто нам нечего обсуждать, и той короткой фразы хватило, но ведь ее мало, очень мало, мне нужен его голос, и я замахиваюсь.
Одну за другой он терпит пощёчины, на коже остаются следы моих пальцев, и у меня уже горит ладонь, когда он хватает меня за шею и сдавливает. Хрипловато-заботливо предупреждает:
— Ладошку отбьешь, Юля. Болеть будет.
В горле мечется сбившееся дыхание. Он рывком притягивает меня ближе к себе, и я почти падаю животом на стол. Он так по-хозяйски, так нагло со мной обращается, что я уже не сомневаюсь — он тот самый Андрей, с которым мы вечно на ножах, но это верхушка, доступная для глаз. А там, в толще океана огромный невидимый айсберг, в темноте он знал мое тело, а я его, плоть к плоти, словно друг другу принадлежим отныне и навека, из тьмы он вытащил это истину на свет.
Он наклоняется к моему лицу. В серых радужках разливаются черные зрачки. Взгляд задерживается на губах.
— Сентябрь нынче бесконечный, тянулся жвачкой, — буднично сообщает он. Взгляд плавно скользит выше, встречается с моим. — За эти три недели кое-что не слишком приятное понял.
— Неприятно тебе было? — переспрашиваю, и готова засмеяться. — А я так, представь, купалась в одних приятностях. Весь пляж был забит приятностями. Спала в них, ела в них.
— Про ела — враньё, — он вертит мое лицо в одну сторону, в другую, оглядывает со всех ракурсов, — скоро расстаешь. Как Снегурочка.
— Как Снежная Королева.
— И она расстаяла?
— Ты серьезно? — цепляюсь в его руку в попытках разжать и подняться. — Ты хоть каплю соображаешь, что делаешь? Тебе лоботомия нужна. Маской той по мозгам настучать.
— Надо. Вдруг поможет. Выбить из головы мысли о тебе. Три с половиной недели. Как юг? Ведь твое время тоже умерло. Я знаю, ты думала.
— Думала. О том, что ты скотина, Андрей, — дёргаю головой, его рука плотно фиксирует шею, словно она сломается, если он отпустит. Запускаю ногти в его кисть, — и ты, и оба твоих брата скоты. Вся семейка.
— Вся? Кис, ты мою фамилию носишь.
Сглатываю. Я или сплю, или снимаюсь в скетч-шоу, и вот-вот зазвучит закадровый смех. И доставучий Андрей, и мягкий, улыбчивый Алан на свои роли не подходят, мне странно, мне не принять, и мне нельзя на него смотреть, в памяти плывут две августовские ночи, и я получаю травму мозга.
Не питаю эмоций, инстинкт самосохранения бережет меня от сумасшествия, и ощущаю лишь тело, угол стола врезающийся в живот, свою руку поверх его пальцев на моем горле.
— Ты очень плохо со мной поступил. Я же тебе ничего не сделала.
— Я жалею.
— Этого мало.
— Я мучаюсь.
— Вряд ли.
— Я себе тоже навредил.
— Как же?
— Постоянно тебя хочу.
— Совсем не стыдно?
— Почему? Аж покраснел весь, сама видишь.
Да, кожа на лице красная. Но не от стыда, а от моих пощёчин.
— Ты бессовестный.
— Наверное.
— Палач.
— Твой.
— Отпусти, — с силой бью его по руке и вырываюсь, брякает посуда, ладонью вляпываюсь в салат.
— Отошёл он нее.
Слышу севший от гнева голос Артура, быстрые шаги и сильный толчок, расцепляющий нас. Едва удерживаюсь на ногах, схватившись за его локоть.
— Ты охренел? — сощурившись, он сверлит взглядом Андрея. — Ты нахрена сказал?
Смотрю на синий рукав его пуловера, вымазанный в салате, и сразу все встаёт на места. Поэтому Артур и не говорил, он не их защищал, а, вообще, всю семью, ведь это такой кошмарный скандал.
Может, Олли экстрасенс, или у нее ультрачувствительное материнское сердце, она же с самого начала меня задирала, стоило мне в их семью войти, словно подозревала, что год спустя этим все и кончится.
Неприличной математикой.
Из трёх мужчин в моей жизни все трое ее сыновья.
— Мы уезжаем, — говорит Артур, не поворачиваясь. — Иди в машину.
Заторможенно снимаю с его одежды наструганные соломкой овощи. Огурчики. Корейская морковка. Кажется, грибы.
Вкусный салат, мой любимый.
— Юля, иди в машину, — требовательно повторяет Артур.
Смотрю на них, они напряжены и молчат, в атмосфере назревает выяснение отношений, но при мне они, видимо, стесняются.
Хорошее воспитание. Либо это просто не моего ума дело, ведь я кто, я никто. Меня не надо спрашивать, и думать обо мне не стоит, можно меня отдать, потом забрать обратно, можно решить, что поделились нечестно, и у меня за спиной меряться письками.
У кого больше — честь ему и хвала, пальмовая ветвь и триумфальный венок на причиндал.
Салют.
Толкаю со стола вазу с розами, которые мы купили по дороге сюда.
Иду. Выхожу из арки и торможу за углом. Слушаю.
— Я вас обоих предупреждал, — говорит Артур. — Что вы не отсвечиваете. Чего ты не понял?
— Артур. Сегодня одно говоришь, завтра другое. То ты, ссылаюсь, "я эту дрянь за волосы из дома вышвырну". А потом "я тебе за нее башку оторву". Логику прослеживаешь? Я нет.
— Юля! — вздрагиваю от окрика Олли за спиной. — Что стоим-то, мух ловим?! Горячее мое где?
‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Глава 37
Горячее мое где — напрашивается матершинная рифма-ответочка.
На кухне чем-то брякают. Андрей откликается:
— Несу, мамуль.
Он бодро чешет через арку. Несёт мясо.
Поддаюсь порыву и ставлю ему подножку.
Он замечает и перешагивает, ногой цепляет мою ногу, и я, не устояв теряю равновесие, падаю на него. Он уворачивается от железных завитушек настенного светильника, и мы вместе шлепаемся на пол.
В нос забирается запах шампуня, свежесть и цитрус вперемешку с сигаретным дымом. Ощущаю твердые бугры мышц под тонкой тканью футболки, и не верю, что это тело два раза было моим, а он свидетель моего оргазма.
— Господи! — кричит Олли. — Несчастные дети, как угораздило?! Андрей, брось ты это мясо!
— Ни за что. Сам умру, но мясо твое не брошу. Юля, не ушиблась? — в вопросе сквозит сарказм. — Мягкий я?
Замечаю, что в вытянутых вперед руках он держит уцелевшее блюдо. Опираюсь на его спину. Меня тут же больно подхватывают подмышки и рывком ставят на ноги.
— Мама, мы на ужин не останемся, — Артур, как на кукле, поправляет на мне одежду.
— То есть?
— Они боятся потолстеть, подсчитывают БЖУ, — Андрей, кряхтя, поднимается. — А наш ужин зашкаливает норму.
Он идёт к столу.
— Ты с ума сошел, Артур, — Олли тянет его за пуловер, — идите садитесь.
— Моей жене нехорошо, — Артур берет меня под руку. — Мы поедем.