Редкий дар (ЛП)

Его голос стал нежным, а большие пальцы гладили мои щеки в опасной близости к глазам. Я дрожала в его руках как пойманный в капкан кролик, который желает… желает, чтобы пленитель сделал что-то… что-то ужасное, и одновременно боится, что великан так и поступит — и коченеет от раздирающих эмоций.
— Нет, — выдохнула я.
Делоне убрал руки, на секунду ободряюще прикоснулся к моей щеке и встал.
  
— Стрела Кушиэля, — пояснил он и засмеялся. — Да у вас тут
ангуиссетта
, Мириам, настоящая
ангуиссетта
. Посмотрите, как она дрожит даже сейчас, раздираемая страхом и возбуждением.
— Стрела Кушиэля. — В голосе Джарета слышались нотки неуверенности. Дуэйна неподвижно сидела с хитрым выражением лица. Анафиэль Делоне прошел к столику и, не дожидаясь приглашения, налил себе бокал наливки.
— Стоило лучше хранить архивы, — усмехнулся он и более низким голосом зарокотал:
— Могучий Кушиэль, секущий бесперечь,
Последним Медных Врат избечь сумел.
И смертным избранным глаза не уберечь
От жал кровавых неотвратных стрел.
Снова нормальным голосом Делоне добавил:
— Заметки на полях Жития Элуа в пересказе Лесно, конечно.
— Конечно, — сдержанно пробормотала дуэйна. — Премного благодарна, Анафиэль. Жан-Батист Марэ из Дома Валерианы порадуется, узнав об этом.
Делоне приподнял бровь:
— Ни в коем случае не берусь утверждать, что посвященные Дома Валерианы неумехи в искусстве принимать боль, Мириам, но сколько лет под их крышу не ступала нога настоящей
ангуиссетты
?
— Пожалуй, немало.
Ее голос сочился медом, но было ясно, что так дуэйна дело не оставит. Я наблюдала за ней, завороженная и забытая. Мне отчаянно хотелось, чтобы верх одержал Анафиэль Делоне. Он возложил на меня свои руки поэта и изменил саму мою суть, превратив уничижающий мою жизнь изъян в поистине драгоценную жемчужину. Только Мелисанда Шахризай смогла вот так же с первого же взгляда распознать, кто я на самом деле, но это случилось позже и при других обстоятельствах. И пока я не сводила с Делоне глаз, он небрежно пожал плечами.
— Отдадите ее Марэ, и она пропадет понапрасну, став очередной игрушкой для битья, забавляющей неуклюжих сыновей торговцев. Я же могу создать из нее столь редкий инструмент, что принцы и королевы сочтут за честь играть на ней прелестную музыку.
— Вот только у вас, помнится, уже есть ученик.
— Совершенно верно. — Делоне залпом допил наливку, поставил стакан на стол, прислонился к стене, сложил руки на груди и улыбнулся. — Но я склонен, ради Стрелы Кушиэля, рассмотреть возможность взять еще одного. Вы уже назначили цену ее туара?
Дуэйна облизнула губы, и я возликовала, увидев, что она боится торговаться с ним, совсем как моя мать боялась говорить с ней. На этот раз, озвучивая сумму, голос ее прозвучал неуверенно.
Цена была высокой, выше, чем любой другой выкуп за все мои годы в Доме Кактуса. Я услышала, как Джарет с тихим присвистом втянул в себя воздух.
— Идет, — тут же ответил Анафиэль Делоне и с беспечным видом выпрямился. — Мой слуга завтра же утром подготовит документы. До десяти лет она будет, согласно обычаю, воспитываться здесь, верно?
— Как пожелаете, Анафиэль, — кивнула ему дуэйна. Даже из своего коленопреклоненного положения я заметила, что она гневно прикусила щеку изнутри, наверное, сочтя, что назначила низкую цену, раз Делоне даже не соизволил поторговаться. — Мы пошлем за вами в десятую годовщину ее рождения.
Вот так и решилось мое будущее.
Глава 4
Жизнь во Дворе Ночи проходила за закрытыми дверьми, и я бы с радостью покинула его с Анафиэлем Делоне сразу после заключения сделки, если бы поэт мне это позволил, но пока что он не хотел меня. Я была слишком мала.
Мне предстояло поступить в услужение к другу королевского двора, и это обязывало сделать честь Дому Кактуса, поэтому дуэйна распорядилась, чтобы мне дали достойное образование. В мое расписание добавили чтение и ораторское искусство, а на восьмой год жизни я даже начала изучать основы каэрдианского наречия — языка ученых.
Никто, конечно, не собирался делать из меня школяра, но, по слухам, Делоне в молодости несколько лет провел в Тиберийском университете и изрядно там просветился. Нельзя было допустить, чтобы он столкнулся с невежеством в лице воспитанницы Дома Кактуса.
К удивлению наставников, мне нравилось учиться, и порой я даже проводила свободные часы в архивах, пытаясь распутать хитросплетения каэрдианской поэзии. Меня увлекли сочинения Фелиция Долофила, который с радостью лишил себя мужского естества ради любви своей подруги, но застав меня с этой книгой, Джарет велел ее отложить. Похоже, Делоне условился, чтобы меня передали ему в таком чистом и непорочном состоянии, какое только возможно сохранить, воспитывая ребенка при Дворе Ночи.
Если он желал, чтобы я совсем ничего не знала о плотской любви, то сильно опоздал. К семи годам я усвоила — пока в теории — очень многое об искусстве служения Наамах. Посвященные сплетничали, а мы подслушивали их разговоры. Например, о королевском ювелире, чьи изделия украшали шеи знатнейших придворных дам, а сам же он предпочитал очаровательных юниц, чьи тела прельщали исключительно природными совершенствами. Или о прославившемся своими прозорливыми вердиктами судье, который дал тайный обет удовлетворить за одну ночь больше женщин, чем Благословенный Элуа. И об одной знатной даме, которая открыто признала себя иешуиткой и, дабы защититься от гонений, день и ночь не отпускала от себя красивого мужественного телохранителя, но в его обязанности входила не только охрана; а другая титулованная леди славилась своим хлебосольством и для пышных приемов постоянно нанимала прислужниц, в совершенстве освоивших искусство составления букетов и плотского ублажения ртом.
К подобным пустым сплетням и сводились мои познания, но я считала себя глубоко осведомленной, даже не подозревая, сколь скуден мой запас сведений. За стенами Двора Ночи происходило множество событий: крутились шестеренки, менялась политика, — а мы в своем пристанище обсуждали только вкусы того или иного завсегдатая и соперничество с другими Домами. Я была слишком мала, чтобы воспринять новость о гибели дофина в битве на границе Скальдии, но помню, хотя довольно смутно, как скончалась его вдова. Тот день объявили траурным, поэтому мы вплели в волосы черные ленты и закрыли для посетителей ворота Дома Кактуса.
Я тогда жалела маленькую принцессу, дофину. Она была моего возраста и вдруг оказалась круглой сиротой, у которой из родни остался только мрачный дедушка-король. «Однажды, — мечтала я, — приедет прекрасный принц и спасет ее, а в другой раз Анафиэль Делоне придет на помощь и мне».
Вот о такой чепухе я и думала, поскольку никто поблизости не обсуждал ни выгоды, ни потери, ни политические комбинации, ни возможность отравления, ни таинственное исчезновение королевского виночерпия, ни загадочную улыбку слуги с новой серебряной цепью на шее. Об этом и о многом другом я узнала уже от Делоне. Подобные сведения, в общем-то, не представляли интереса для служителей Наамах. Мы были цветами, распускающимися в ночи, которые увядали от лучей солнца и уж тем паче от миазмов политики.
  
Посвященные благоразумно воздерживались от чреватых последствиями разговоров, а дуэйны Тринадцати Домов, что бы они не думали, ни с кем не делились опасными умозаключениями, преследуя исключительно собственную выгоду. Ничто так не портит праздные удовольствия, как чрезмерная осведомленность, а именно на праздных удовольствиях и зиждилось бытие Двора Ночи.
Немногими полезными сведениями, которые мне все же перепали (за исключением крох вроде той, что на мужском теле есть двадцать семь, а на женском — сорок пять мест, пробуждающих при правильном на них воздействии безудержное желание), со мной поделились люди низшего сословия: кухарки, судомойки, лакеи и конюхи. Проданная или нет, я не имела статуса в Доме Кактуса, и слуги относились ко мне почти как к равной.