Редкий дар (ЛП)

— Да, милорд, — кивнула я, обожая его за воодушевляющие слова. Если Анафиэль Делоне захочет, чтобы я возлегала в публичных домах как Наамах, то я, безусловно, это сделаю… и если он желает, чтобы я стала большим, чем просто инструментом для мандрагорских скрипачей, я буду учиться, чтобы оправдать его чаяния.
Я вспомнила его реплики, произнесенные в самую долгую ночь, и разум мигом ухватил связь, так же просто, как грудной ребенок находит сосок.
  
— Милорд, — смиренно произнесла я, — так это вы сделали ставку в Сенях Ночи на то, что Принцем Солнца выступит Бодуэн де Тревальон?
И снова меня вознаградили неожиданным взрывом смеха, на этот раз более продолжительного и безудержного. Алкуин, обхватив коленки, улыбался от уха до уха. Наконец Делоне сумел подавить хохот, вытащил из кармана платок и промокнул выступившие слезы.
— Ах, Федра, — вздохнул он, — Мириам была права. Ей стоило запросить больше, гораздо больше.
Глава 7
Так начались годы моего ученичества у Анафиэля Делоне, и я постепенно узнавала, как правильно смотреть, видеть и думать. И если вам представляется, что я попусту тратила время, наблюдая и тщательно подмечая всякие мелочи, то могу вас заверить, что, хотя это мне удавалось легче всего, важность этой практики была неоспорима.
Как и обещал Делоне, я учила языки: каэрдианский, пока мне не начали сниться сны на этом диалекте, круитский (в котором я не видела для себя необходимости) и скальдийский, напомнивший мне о варваре, давным-давно бывшем моим хранителем на Торговом пути. Оказалось, что Алкуин владел этим наречием почти как родным, поскольку всосал его с молоком кормилицы-скальдийки, пока лежал в колыбели. Той самой кормилицы, которая спасла его от засады, устроенной ее собственным народом, и передала на воспитание Делоне, но об этом я узнала позже.
Вдобавок к языкам нам приходилось до головной боли корпеть над историей. Мы изучали цивилизации с золотого века Эллады до возвышения Тиберия и его последующего падения в ходе войны между двумя равносильными претендентами на трон. Последователи Иешуа утверждали, будто его появление обусловило падение Тиберия и возвращение иешуитскому народу трона Единого Бога; историки же, как нам прозрачно намекнул Делоне, придерживались мнения, что, скорее, здесь завязана диаспора иешуитских ростовщиков в столице Тиберия. Истощившиеся сундуки стали причиной распада великой тиберийской империи на разобщенные государства националистического толка, из которых теперь слагается Каэрдианский Союз.
А сокрушительный удар по когда-то могущественной тиберийской армии был нанесен на зеленом острове Альба, где среди воинственных племен появился король Кинхил-ап-Домналл, известный также под именем Кинхил Ру, который сумел договориться с далриадами на Эйре и объединить племена в войне против войск императора. После этого остров перешел во владение круитов, которых ученые называют пиктами. Круиты — дикий, полуцивилизованный народ, и я не видела пользы в том, чтобы зубрить их язык.
Изгнанные с Альбы тиберийские солдаты и дальше отступали, не останавливаясь: из земель Скальдии их вытеснили берсерки, которых вели — как говорится в легендах — духи ворона и волка.
Сквозь этот залитый кровью гобелен золотой нитью тянулась предыстория Земли Ангелов. Плодородная страна, мирно цветущая под благословенным солнцем — как обрисовал Делоне, до пришествия Элуа у нас, по сути, не было собственной истории. Мы охотно принимали у себя тиберийских солдат, которые ели наши виноград и оливки, брали в жены наших женщин и оберегали наши границы от скальдов. В смутные времена мы продолжали придерживаться своих традиций, сохраняли свой язык и свои песни. Когда армия Тиберия отхлынула с наших земель, в ожидающую пустоту явился странствующий Элуа, и страна приняла его, словно невеста жениха.
Тогда и родилась Земля Ангелов, и мы начали накапливать историю и гордость. За полвека царствования Элуа его Спутники расселились по весям и распространили в народе свой божественный отпечаток. Сам Благословенный, что бы им ни двигало, с радостью странствовал по всем провинциям — блуждающий жених, влюблявшийся во все, что видел. Если Элуа где и задерживался, то в Городе, который потому-то и любим всем народом и считается королем всех городов; но Элуа редко где задерживался.
Все это я уже слышала, но из уст Делоне предания воспринимались по-другому: не как легенды, а как история. Я тогда поняла, что сказание так или иначе заканчивается, а вот история конца не имеет. И легендарные события, хоть и давно минувшие, играют роль в том, что происходит вокруг прямо сейчас. Делоне сказал, что, уяснив наконец эту тонкость, я, возможно, начну кое-что понимать.
Казалось, мне предстояло понять все. Начав изучать лабиринты политики, я всерьез жалела, что столь уединенно жила во Дворе Ночи. Алкуин вникал в эти хитросплетения уже больше двух лет и мог без труда отбарабанить генеалогические древа каждого из семи суверенных герцогств, королевской семьи и ее многочисленных побочных ветвей, а также обязанности Казначейства, границы судебной власти и даже законы Гильдии торговцев пряностями.
За это, как и за многое другое, я его ненавидела, но признаюсь, что одновременно и любила. Было попросту невозможно не любить Алкуина, который обожал почти весь мир. Каким бы невероятным это ни казалось воспитанникам Двора Ночи, мой соперник не осознавал своей изумительной красоты, которая с годами только расцветала. Он обладал блестящим умом и поразительной памятью, чему я завидовала, но не гордился даже ими, разве что если удавалось порадовать наставника.
Когда Делоне принимал гостей, что в те дни случалось часто, именно Алкуин прислуживал за столом. В отличие от шумных пиров, устраиваемых Домом Кактуса, приемы у Делоне проходили как встречи цивилизованных образованных людей. Он предпочитал приглашать небольшие компании друзей, которые возлежали на диванах во внутреннем дворике подобно эллинам, наслаждались изысканной едой и проводили ночь в оживленных беседах.
Алкуин же подавал гостям вино и наливку, и, хотя я презирала его за недостаточную утонченность, нельзя было отрицать, что смотреть на него было очень приятно — сплошная врожденная грация и ненавязчивое усердие, да еще отбрасываемые лозами тени придавали его лунно-белым волосам зеленоватый оттенок. Когда Алкуин с радушной улыбкой предлагал сидящим вина, все они за редким исключением улыбались в ответ и протягивали ему бокалы — неважно, хотели пить или нет, — просто чтобы увидеть в его темных глазах удовольствие от возможности оказать им услугу.
Конечно, обаяние ученика Делоне использовал умышленно, и не сомневаюсь, что искренняя улыбка Алкуина развязала в том дворике много языков. Я не знала ни одного человека, равного по остроте ума Анафиэлю Делоне. Но тем, кто цитирует подобные фразы, стремясь доказать, что он без зазрения совести хладнокровно использовал нас, сразу скажу: это ложь. Да, мы с Алкуином любили его, каждый по-своему, и я нисколько не сомневаюсь, что наставник отвечал нам взаимностью. Прежде чем моя повесть закончится, я приведу достаточно тому подтверждений, но в начале ученичества я об этом почти не думала.
Что касается гостей, они были совершенно разными, причем настолько, что казалось почти невероятным, как один человек может иметь так много разнородных знакомых из всех уголков страны. Делоне очень тщательно подбирал, кого пригласить, и я не встречала на его приемах разлада между гостями, если только он сам того не планировал. Мой хозяин приятельствовал с чиновниками и судейскими, с лордами и леди, с моряками и торговцами, с поэтами, художниками и с ростовщиками. Он знал певцов, воинов и ювелиров, заводчиков породистых лошадей, ученых и историков, шелковых магнатов и шляпников. Общался с потомками Благословенного Элуа и его Спутников и отпрысками всех Великих Родов.
  
Вот и Каспар Тревальон, граф Фурсэ и кровный родственник Марка, герцога Тревальона, тесно дружил с Делоне. Умный и циничный вельможа с сединой на висках, Каспар собаку съел на политических интригах и всегда угадывал, куда дует ветер. Наверняка именно он рассказал Делоне, как принцесса Лионетта нашептала своему сыну Бодуэну о болезни короля, пустом троне и о том, что символическую свадьбу на Средизимнем маскараде многие люди сочтут знамением.