Борись за меня (ЛП)

— Никогда. Я бы спасла тебя.
— Ты уже спасла меня.
— Да?
Больше, чем она может знать. От одной ее улыбки становится легче дышать. Ее прикосновения успокаивают синяки и боль, нанесенные руками моего отца, а ее любовь напоминает мне, что в мире есть добро.
— Каждый день.
Сид лежит рядом со мной, и мы оба смотрим на летнее небо. Ее пальцы переплетаются с моими. Это простое прикосновение, но в нем чувствуется рай.
— Как ты думаешь, мы поженимся?
Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на нее.
— Я знаю, что поженимся.
— Заведем детей?
— Если ты этого хочешь…
Голубые глаза Сид встречаются с моими.
— Я хочу иметь детей с тобой. Двух мальчиков и девочку.
— Ты оформляешь заказ? — я смеюсь.
— Нет, просто даю тебе понять, чего ожидать. Я хочу, чтобы нашего старшего сына звали Дикон.
Я закатываю глаза от этого имени.
— Почему бы тогда просто не назвать его Декланом?
— Потому что ты единственный Деклан, которого может полюбить мое сердце. Я хочу, чтобы его имя было близко к твоему, потому что он будет сильным и красивым, как его отец. Нашего второго сына можно назвать, как угодно.
— Ну и дела, — я смеюсь. — Спасибо за это. А что, если у нас будет девочка?
Сид двигает головой так, что она ложится мне на плечо.
— Бин.
Теперь я думаю, не переборщила ли она с солнцем.
— Ты хочешь назвать нашу дочь Бин? Ты ненавидишь, когда я тебя так называю.
Имя эволюционировало вместе с нами. Когда мы были детьми, она все время прыгала, поэтому Джимми называл ее прыгающим бобом. Это ее раздражало, поэтому, естественно, я называл ее также, чтобы помучить, как это делают восьмилетние мальчишки. Потом, когда ей было лет двенадцать, она стала выше большинства девочек и плоской, поэтому Шон, как придурок, сказал ей, что она похожа на стручковую фасоль. В конце концов, она просто стала моей фасолью. Всегда меняется, превращаясь в нечто более прекрасное, чем предыдущая версия, и это закрепилось.
Она до сих пор ненавидит это.
— Но тебе это нравится.
— Ну, я люблю тебя.
Она чуть приподнимает подбородок, на ее губах играет дьявольская ухмылка.
— И ты полюбишь нашу фасоль.
От какого-то шума я просыпаюсь, и сон исчезает, когда я вижу, что она мне не улыбается. В палату входит медсестра, на ее лице появляется мягкая улыбка, когда она видит, что я проснулся. Это та же самая медсетра, что и прошлой ночью. Ее зовут Софи.
— Как поживает наша пациентка? Есть изменения?
— Нет. Я ненадолго отключился?
Она кивает.
— Я пришла проведать ее около двух часов назад, а вы уже спали. Вы, должно быть, устали.
Черт. Что, если она пошевелилась? Что, если я что-то пропустил? Я придвигаюсь ближе к ней, касаюсь ее лица, но она не шевелится.
— Я устал, но я очень волнуюсь.
— Я понимаю. Мы делаем все, что в наших силах.
Все, кроме выяснения, почему, черт возьми, она не просыпается. Я изо всех сил стараюсь сохранять терпение, но с каждым часом моя надежда уменьшается. Если бы мы знали, в чем дело… если бы мы могли это исправить… тогда мне было бы легче. Эта беспомощность убивает меня.
— Если бы она только проснулась…
— Я давно работаю медсестрой, и для меня это всегда загадка… — она проверяет мешки с жидкостями, а затем мониторы. — Тело иногда не реагирует, когда сердце и разум реагируют. Продолжайте говорить с ней, — призывает она.
— Пусть ее душа услышит все, что вы хотите сказать, и посмотрим, сможет ли она заставить свое тело откликнуться. Я вернусь через час, — Софи похлопывает меня по плечу и оставляет нас наедине.
Я говорил, кажется, целую вечность, но мне еще так много нужно сказать, поэтому я перебираюсь на край ее кровати. Она так прекрасна. Даже в таком виде у меня перехватывает дыхание. Я поднимаю руку и провожу пальцами по ее щеке, ее нежная кожа напоминает мне о том, какая она хрупкая. Я провожу большим пальцем по ее губам, и мне приходится сдерживать слезы, которые грозят захлестнуть меня.
— Я уже почти двадцать лет не плакал, — говорю я ей. — Ничто не значило для меня столько, чтобы вызвать слезы. Я не позволял себе любить что-либо достаточно сильно, и вот я здесь, хочу сломаться и потерять рассудок. Мысль о том, чтобы потерять тебя, Сидни… это слишком. Ты и Дикон — это все, чего я хочу быть достойным… — я вспоминаю свой сон, ее улыбку, ее голос, счастье от мысли о том, что мы вместе создадим семью. — Мне снилось, что мы снова стали детьми, лежим на траве и говорим о том, что у нас есть жизнь. Мы заслуживаем еще одного шанса, Сид. Даже если ты отвергнешь меня, когда проснешься, я все равно вернусь. Я сделаю все, что нужно, чтобы доказать, что ты — мой выбор. Ты — то, что я хочу. Ты попросила меня идти за тобой, и я пойду хоть на край земли, если это потребуется.
 
Мое сердце колотится, когда я открываю ей себя, надеясь, что она каким-то образом услышит и будет бороться за то, чтобы вернуться ко мне.
— Тебе нужно принять душ, — Коннор пихает мне пакет с одеждой и указывает в сторону отеля. — Ты никому не принесешь пользы, если откажешься поесть, принять душ или покинуть ее постель.
Мы стоим у больницы после того, как он вытащил меня подышать свежим воздухом — не то, чтобы я хотел или нуждался в этом.
— Да пошел ты, — огрызаюсь я. — Ты же не смотрел, как Элли лежит там три дня, не реагируя, не двигаясь, не отвечая на твои мольбы, и не молил Бога, чтобы она просто открыла глаза!
— Нет, не смотрел, но ты не изменишь ситуацию, если будешь загонять себя в угол. Когда ты в последний раз спал?
Я хмурюсь.
— Не знаю.
— Ел что-нибудь?
Я отодвигаюсь от него, нуждаясь в том, чтобы угомонить свой гнев.
— Оставь это, Коннор.
— Я так и думал. Сидни проснется, и было бы лучше, если бы она не задыхалась от твоего запаха. Прими гребаный душ, побрейся, поешь и возвращайся, когда будешь похож на себя. Это… — он показал на мое лицо, — не нормально.
Гнев, который бурлил в глубине души, начинает закипать
— Как легко ты меня судишь!
— Я не осуждаю тебя, я помогаю тебе!
— Помогаешь? Как? Приказывая мне уйти от нее? А что, если она проснется? Что, если она будет искать меня, а меня не будет, как не было последние восемь лет. Она — это все, что, блядь, имеет значение!
Коннор поднимает руки и поджимает губы.
— И это здорово. Я рад, что ты наконец все понял, но факт остается фактом, тебе нужно собраться с мыслями. А теперь иди в отель и приведи себя в порядок.
Я тяжело дышу, сжимая кулаки.
— Я не оставлю ее.
— Ну, мы не позволим тебе вернуться в ту комнату.
Я двигаюсь к нему, и Коннор выпрямляет спину.
— Ты злишься? Хорошо. Тебе это понадобится, чтобы пройти через это, Дек. Ты чувствуешь себя беспомощным, и это не то, что кому-то из нас нравится чувствовать, но ты не ударишь меня, сколько бы я тебя ни пытался вывести из себя. Знаешь, почему?
Я отступаю назад, когда ко мне возвращаются чувства.
— Потому что я совсем не такой, как он.
— Именно. Если тебе нужно отвлечься, я с удовольствием проведу с тобой спарринг и дам тебе выпустить пар. Давненько я не надирал тебе задницу.
Он никогда не надирал мне задницу, но я его не поправляю. Правда в том, что я чертовски устал. Последние несколько дней были самыми длинными в моей жизни.
У Сидни никаких изменений. Ребенок все еще в порядке, но они назначили ей другие лекарства и провели еще одно сканирование. Показатели ее мозговой активности в норме, что приводит врачей в недоумение, а я теряю терпение.
— Я не могу этого сделать, Коннор.
Он кладет руку мне на плечо и сжимает.
— Давай пройдемся.
Мы идем к отелю, который находится прямо через дорогу от больницы. Мы сняли там два номера, чтобы можно было остаться на ночь. Сьерра сегодня возвращается домой, а Элли остается. Они сменяют друг друга, и Коннор возит их каждый день. Я единственный, кто не хочет уезжать.
Я не могу.