Три степени свободы (СИ)

Его оглушила подтвержденная правда, и все же он собрался с силами:
— Мерзкий вонючий зверь! Мы тебя прикончим и подадим господину с жареной картошкой!
Еще один напрасный шаг. Раздалось утробное злобное рычание… Я увидел их шокированные лица и осознал, что рычание исходило от меня.
Никто так и не посмел сказать мне еще что-либо, и уж тем более ударить. И тогда я убедился, что бояться мне в этом доме некого.
Кроме господина…
И в дальнейшем отношения с другими слугами складывались не без драматизма. Со мной они не общались, гневные взгляды впивались в меня сразу, как только я заходил в помещение. Возможно, кто-нибудь из них, или даже все вместе они просили господина избавиться от меня. Возможно, нет. И все же с каждым днем становилось все очевиднее — для того, чтобы успокоить их злость, нужно будет с ними подраться.
Единственный, кто не присоединился к ненависти Иссала, был Ралли, и не потому что мы были хорошими друзьями.
— Так все-таки это сделал ты? — Ралли носил воду для лошадей, а я шел рядом с ним, выслушивая. — Знаешь, трудно поверить…
— А ты поверь, — смысла прятать свою сущность я больше не видел. — Я зверь, все были правы, я грязный зверь.
Ралли остановился тогда, поставил бочку на землю и вымолвил:
— Надеюсь, ты так решил не из-за чужих слов?
— Нет, — я передернул плечами, было прохладно в тот день. — Это трудно объяснить… Я ничего не чувствую там, где чувствуют люди, но чувствую там, где они ничего не ощущают.
— А? Ты о чем?
О том, что я больше не видел в себе сострадания к другим, все казались бессмысленными и пустыми. Я пытался это исправить в себе, я пытался доказать, что чувства людей — это важно, что я должен, обязан с ними считаться… Боль, любая — и в физической оболочке, и от понимания чего-либо, всегда превращалась в тоску. Тоску, и более ничего, поэтому, когда ко мне приходила боль, все, чего мне хотелось, это выть. Выть, чтобы вылить эту тоску из себя.
Как рассказать это Ралли, я не знал, да и не видел смысла.
— Не важно, лучше ответь — ты будешь со мной общаться?
Мне необходимо было, чтобы хоть кто-то поддерживал со мной связь, иначе я мог совсем одичать. А именно из-за дикости своей я и испытывал боль-тоску, мне очень не хотелось становиться животным, так, чтобы это заметил господин. Каким глупым я был… Я практически уверил себя, что мой конец — это истинное животное обличье, волка или медведя.
На самом деле, все что во мне играло, все мои чувства, вся моя кипящая кровь — была лишь последствием мучения от желания.
Желание вошло в глотку, застряло и драло, сводя с ума.
— Конечно буду, — Ралли снова поднял бочку. — Потому что тебя я боюсь, а Иссала — совсем нет.
Так и пошло. Господин редко вызывал меня к себе, и я сидел рядом с ним, млея от запаха и слушаясь его спокойного голоса. Но было мало…
— Итак, — господин вытянул ноги на маленький пуфик. — Река за Тройной горой? Молчи, Эллин, я хочу услышать Тиллу.
Я не знал. Была только одна речка в моем понимании — Лесная, мы так ее и звали.
— Я не знаю, господин, — стало стыдно, и я попытался спрятать взгляд.
— Ты такой… глупый, — я слышал, как он сделал глоток того, что очень невкусно пахло. — Невежда, грязное животное, от тебя было бы больше проку к ужину… Звериное мясо вкусное.
Это был далеко не первый намек в этом доме о том, что таких как я они убивали, а после ели.
— Господин, вино закончилось, — Эллин, стоящий с амфорой в руках, наклонился. — Принести еще?
— Да, — ответил господин Ореванара, и я обрадовался.
Что это был за напиток, я еще не знал, но сразу понял, когда вошел в комнату, что на господина что-то повлияло. Я чувствовал его расслабленность и винил в этом дурно пахнущую жидкость.
— А ты убирайся, — сказано было уже мне, и, поклонившись, я вышел вслед за Эллином, отправившимся за вином.
Только далеко от комнаты я не стал уходить. Я ждал, пока вернется Эллин с полной амфорой и остановил его:
— Господин приказал тебе больше не появляться сегодня, — стыд от вранья мне был уже неведом. — Так что давай амфору и иди отдыхать.
  
В глазах Эллина читалось не то чтобы недоверие, скорее, он полностью осознавал, что я лгу. Он смотрел на меня, и в нем боролся страх передо мной и страх перед господином.
— Давай амфору, — я просто взял ее из чужих ослабевших рук — а теперь иди отдыхать.
Господин был не рад видеть меня с напитком, он ждал Эллина:
— Я разве не сказал тебе убираться? Почему ты несешь вино?
— Простите, господин, — я поклонился. — Эллин неважно себя почувствовал, у него закружилась голова, и он упал.
Если бы господин был тогда трезв, хотя бы немного, мне бы досталось. Но вино расслабило его, усыпило бдительность, и я пользовался этим, действуя на инстинктах.
— Хм… Ладно, — он разрешил мне налить ему вина, и я замер с амфорой в руках совсем близко.
Я видел, как он делает небольшой глоток, прикрывает глаза и наслаждается вкусом.
— Тилла… Когда ты думаешь наконец сбежать? — господин оставил бокал на столе и поднялся.
Я уловил покачивание, ноги господина не были тверды, когда он подошел к окну.
— Никогда, господин, — я все так же стоял у кресла.
— Никто не будет за тобой гнаться, знаешь… Ты уже отработал свое любопытство, — он развернулся и посмотрел на меня. — Ты можешь бежать.
— Никогда, господин, — еще раз повторил я и добавил, пользуясь состоянием господина, — я бы предпочел больше обязанностей…
— Больше обязанностей? — и тогда я услышал его смех. Настоящий негромкий смех.
Я ненавидел это, ненавидел недоверие господина, его осторожность со мной. И я никак не понимал, как можно это обойти, как сделать так, чтобы в его глазах я стоял бы на одном уровне с Эллином. Но я ошибался, думая, что он боится зверя. По крайней мере, стало ясно, что дело не в страхе передо мной, из следующих слов:
— Что я могу тебе доверить, животное? Посмотри на ткань, — он вытянул руку вперед и продемонстрировал нежную роспись — Твои грубые лапы испортят всю красоту! Что я могу доверить тебе, зверь?
Конечно, заикнуться о ванных господина было бы сродни самоубийству, поэтому я и не заикнулся. Я направил взор прямо на него:
— Господин, пожалуйста, поверьте мне, я буду делать абсолютно все лучше, чем Эллин.
Уголок его губ пополз вверх, господин покачнулся, и ладонь он положил на стекло окна, чтобы не упасть.
— Отнеси меня в мою постель, — вымолвил он, и я изо всех сил старался не показать радости.
Сердце билось, как при беге, и мелкая дрожь пошла по рукам, но я заставил себя успокоиться. Поставил амфору на стол и подошел к господину, который протянул руку и положил на сгиб локтя.
Я хотел взять его на руки или немного приобнять чтобы ему было удобнее идти, а мне чувствовать, но господин шел рядом, просто опираясь на мое предплечье, и сохраняя дистанцию. Запах от него исходил, как от жидкости, которую Эллин подливал ему весь вечер, но теперь он уже не казался мне таким отвратительным.
Мы дошли до дверей в его спальню, и господин с третьей попытки смог вставить ключ в замочную скважину. Два поворота ключа, потом он вытащил его и уцепился за меня сильнее.
В комнате догорало несколько свечей, и я уверено провел господина к большой кровати. Красок в полутьме я совсем не видел, как и стен, и потолка. Я слышал дыхание господина, слышал, как он ложится в постель, и собирался раздеть его…
— Убирайся, — рука господина перехватила мою руку за кисть и отпустила.
Мне пришлось послушаться и уйти.
Всю ту ночь меня промучили вопросы. Как часто господин такой? И как часто после таких вечеров Эллин провожал его до кровати? И разрешил ли он ему помогать с переодеванием?
Утром я спросил у Ралли про господина и жидкость…
— А? Вино? Ты ведь про вино, да? — он засмеялся. — Да, наш господин очень любит крепкие вина из летних садов…
А еще Ралли сказал, что господин часто позволяет себе расслабиться с их помощью, но после того вечера я никогда не видел его пьющим вино снова. Не знаю, перестал ли он из-за меня или еще из-за чего…