Три степени свободы (СИ)

— То есть все думают, что это я? — провел щеткой по волосам Арму. — Но я ничего не делал, просто зашел и увидел, как она падает…
— Да я-то знаю, — выжал тряпку и опустился у ног кобылы, — но многие думают иначе, мол, видели, как ты пальцами коснулся… Пальцами! — он засмеялся. — Это же какая сила должна быть, чтобы быстро, да еще и пальцами, кастрюлю столкнуть! Дурачье…
Слуги господина после произошедшего меня побаивались… Все, за исключением Ралли. Я замечал их косые взгляды, недобрые перешептывания, но дела до них не было. Пусть боятся, пусть за спиной зовут зверем. Я и правда зверь… Я уже тогда заметил, что зубы у меня белее, чем у других, и острее. Клыки вытянулись. Совсем немного, но ни у кого такого не было из живших в доме, а вот у Оло я помнил такие же.
Ключ, как и предсказывалось мною, попал не в мои руки, а к Эллину. Также и дела поделились нечестно: Эллин занимался одеждой господина, мыл его и убирался в спальне. А мне достались письма и поездки в город, когда они будут. Сопровождение.
В итоге в день назначения я все время пробыл в конюшне, и господин так и не позвал меня. Второй день прошел не лучше, и третий… А на четвертый меня наконец вызвали. Час до ужина, час до заката.
— Садись рядом, — господин услышал, как я вошел и закрыл за собой дверь. — Ты знаешь, как запечатывать письма?
— Нет, господин, — я сел напротив господина за его большой деревянный с узорчатыми ножками стол.
— Складываешь листок, кладешь в конверт, капаешь воск и ставишь печать, — и все это он сделал при мне ловко и быстро.
На воске с печатью красовались изогнутые буквы «К» и «О».
— Понял? — спросил господин, и после моего кивка добавил: — Я пишу письмо, передаю тебе, и ты его запечатываешь.
И вот таким был этот час до ужина. Господин Ореванара, взяв перо в руки, выводил буквы, красивые, как в книжках. Периодически он обмакивал кончик пера в чернила, и это было единственное время, когда он отвлекался, не считая моменты откладывания написанных листов, которые я сразу же заталкивал в чистые конверты, лежащие в стопке рядом. Я старался быть как можно аккуратнее и делать все красиво, но не всегда выходило.
А еще я мог смотреть в его лицо и разглядывать его тонкую расписную одежду. Мой господин всегда носил идеальные светлые наряды из невероятно красивой ткани, которой я до этого никогда не видал.
Никаких украшений на нем не было — ни камней в ушах, ни цепей на шее, ничего. И, к сожалению, ткань закрывала слишком многое…
А потом, когда мой взгляд упал ниже… В этот момент господин дернул рукой, чтобы обмакнуть кончик пера в чернила, а я увидел ключицу. Всего на мгновение, всего чуть-чуть, но тело мое как в пламя кинули. Я задыхался, ладони вспотели, а паника начала подхлестывать, я совсем не понимал, что происходит. В животе закололо, я думал, что лихорадка возвращается, но сил не убавилось, а наоборот… Желание бегать, копать, драться — все, что угодно, затопило меня, и будто через пелену я услышал голос господина:
— Сколько тебе уже лет, Тилла? — он не смотрел на меня, наверное, даже не заметил моего состояния.
— Четырнадцать, господин, — ответил я, и мне стало как-то спокойнее, внезапный жар спал.
— Ты быстро растешь, Тилла.
— Да, господин, я уже также высок, как вы, — и сразу добавил, избавляя предложение от уродливой двусмысленности: — ростом.
— Я не высок ростом, — господин исправил мою ошибку и дописал очередное письмо, — Работа с землей сделала тебя сильным.
Я не понимал, к чему он клонит, поэтому медленно ответил обычное свое:
— Да, господин.
— Это последнее, запечатывай и уходи, — и я, конечно же, не мог ослушаться.
И пока я ставил печать, господин, поудобнее устроившись в кресле и не сводя с меня взгляда, говорил:
— Только помни, что ты животное, Тилла. Грязное, мерзкое животное. И сколько бы ты не пробыл в моем доме слугой, ничем и никем, кроме зверя, ты никогда не станешь.
Закончив и убрав письмо в сформировавшуюся стопку из моих работ, я поднял на него взгляд. Впервые видел кривое подобие улыбки господина, впервые за несколько лет я видел на его лице эмоцию… И жадно ее слизал.
  
  *
Он выполнял работу прилежно и старательно. Аккуратно брал бумагу, аккуратно вкладывал ее и особенно аккуратно обходился с воском и печатью.
Никогда не думал, что звери могут быть такими кропотливыми.
А еще этому зверю было всего четырнадцать…
Он тогда уже был самым рослым из слуг, и наверняка самым сильным. Было ошибкой давать ему физический труд, хотя я просто надеялся, что он быстро загнется. Но звери ведь не люди, звери выживают…
Ни одной попытки к бегству, ни одного лишнего шага в сторону леса. Неужели обратно его совсем не тянуло? И если нет, то что он собирался делать здесь? Служить мне до конца дней? Неужели ему нравилось? Я не понимал, что за дьяволы правят в звериной голове.
Все, что я старался делать, — это показывать ему его место, не давая спуску, как псине. И не давать ключ от моей спальни.
Зверь может и убить, у зверя нет моральных устоев.
  *
— Нездоровится? — переспросил Ралли и разломил булочку напополам. — Ешь.
Я взял протянутую половинку и откусил.
— Да, мне стало так жарко, что я еле на месте усидел, — припоминал я произошедшее в кабинете господина. — И душно так стало, дышать нечем было совсем, ладони вспотели и еще вот тут — я положил руку на живот — аж все свело, но не больно, а знаешь, так…
— Как? — Ралли прищурился и откусил свою половину.
— Не знаю, как объяснить, думаю, болезнь возвращается, — я пожал плечами, мне больше нечего было сказать.
— Да, плохо дело…
Больше мы не говорили и доедали наш скромный ужин в тишине. А болезнь действительно возвращалась, по крайней мере, я убеждался в этом все больше и больше.
В ту ночь я проснулся от озноба.
Тело ломило, покрылось испариной и горело. Я чувствовал жар, мне было тяжело дышать.
Поднявшись и стараясь никого не разбудить, я ушел на кухню выпить воды и приказал себе считать до ста, чтобы успокоиться. Как ни странно, болезнь отступила на сорок втором счете.
Утром, пока господином снова занимался Эллин, я все ждал и надеялся, что меня хоть раз позовут за день. И позвали, когда господин Ореванара решил съездить в город…
========== Глава 5. Болезнь ==========
Он был верхом на своей Арму и грациозно ею управлял, а я сидел на Долли и старался не свалиться. Контролировать темп лошади под собой было практически невозможно, поэтому я радовался, что Долли умна и знает, что делать.
С нами ехал тот рыжебородый, которого за прошедшие годы я если и видел, то только издали, возле металла и дерева. Он никогда ко мне не обращался, а я — к нему, и все же я уже знал его имя — Бора.
В полном молчании мы двигались, и я смотрел в спину господина, пока на горизонте не появилось нечто большое. И чем ближе мы подъезжали, тем больше были стены и дома. Множество домов и людей.
Снега почти не было. Тот, что выпал, уже почти растаял, и только ветер дул пронизывающий. На мне была кожаная кофта с калеными пуговицами и подкладкой из теплой ткани, а также теплые штаны и обувь с толстой подошвой.
Господин же был в одежде с белым мехом, на его руках были кожаные черные перчатки, а ноги согревали и оберегали длинные черные сапоги. Мне нравилось, как он одет, все было таким лаконичным и красивым, лучше, чем на картинках в книжках Оло.
Когда мы въехали в город, возле нас стали суетиться дети, и я нет-нет, да слышал просьбы о медяках, но господин не бросил им ничего. Просто молча проехал, не смотря вниз, пока не остановился возле высокого трехэтажного дома.
— Каллис! — дверь сразу же открылась, и к нам выбежал тот самый человек, что был у нас и гулял по саду. Тогда на нем был смешной золотой наряд, а в ушах висели сережки.
В этот раз человек был в легком халате, не подходящем для такого сурового времени года, и с колпаком на голове. Он еще раз крикнул: