Три степени свободы (СИ)

— Нет, господин Ореванара, — он по-прежнему не смел поднять голову, но голос звучал уверено.
Нет? Повисло молчание, я был вынужден взять несколько минут на раздумья. Что означает «нет» от зверя?
— Разве ты не хочешь вернуться к близким? Родителям? — я снова заговорил, не меняя тона.
— Нет, у меня нет родителей, — наконец, он поднял голову, но посмотреть мне прямо в глаза все еще не смел. — Я бы хотел прислуживать вам, господин Ореванара. Я буду хорошим слугой, я быстро учусь. И я никогда не дотронусь до ваших чистых и превосходных цветов своими грязными мерзкими руками.
Новое молчание легло поверх старого, и я снова был вынужден взять несколько минут на обдумывание сложившейся ситуации. Теперь то я понимаю, какую ошибку я совершил тогда, ответив:
— Ты будешь рыть ямы и таскать землю, и никогда не уйдешь в лес, к своему болоту.
— Да, господин, благодарю, господин! — и он упал на колени в глубоком поклоне, и только нелепость и неловкость мешка выдавала, что он делал это впервые.
— Поднимись и разденься, — отдал я приказ, а сам тем временем убрал все распечатанные письма под стол. И запер на замок.
Когда мое внимание вернулось к новому слуге, он все еще не был раздет. Он пытался управиться с завязками, и взгляд его метался от угла к углу по всей комнате. Это меня притомило.
— Быстрее.
Зашевелился еще быстрее, закопошился, стянул с себя рубашку, отбросил и начал расправляться со штанами. Когда он спустил их, я поднялся.
— Как тебя зовут? — необходимо было имя для мальчика.
— Т-тай, я — Тай, господин Ореванара, — может, ему было холодно, и поэтому голос его дрогнул.
— Тай… — повторил я, и отвращение почувствовалось на языке. — Какое уродливое, дикое имя.
— Простите за мое уродливое, дикое имя, господин, — поспешил извиниться слуга, и мне польстило это подчинение.
— Тебя будут звать… — я подошел уже совсем близко к нему и задумывался не над именем, а над тем, что этот мальчик двенадцати лет от роду всего на голову ниже меня. — Ты будешь Тилла.
Молниеносного «да, господин» не последовало. Кажется, ему не понравился «Тилла», но выбора не было, так что я все же услышал через какое-то время покорное:
— Да, господин Ореванара, — и кивок.
Обходя его по кругу, я всматривался в голое тело на предмет мерзости, но ничего, кроме светлой и гладкой кожи, не находил. Не было даже родинок. И что еще более странно — шрамов не было также. Только свежие синяки на коленях, локтях, на кистях, и на плечах следы чужих сильных пальцев.
Встав прямо перед ним, я задрал его лицо вверх, схватив за вымытые волосы, и всмотрелся в чужое лицо. Ничего благородного, но и дурного в нем не было заметно, Детское лицо… без наивности.
Отпустил его голову и прошел к дверям, и, прежде чем уйти к себе в покои, бросил в его сторону:
— Одевайся и попроси Иссала тебе все объяснить.
— Да, господин…
  *
— Одевайся живее, а! — Иссала раздражала моя медлительность. — Мы и так на купания убили много времени.
Я пытался сладить с приятно пахнущей одежкой, но эти веревочки… Не понимал я, что к чему.
— Да смотри ты! — ему надоело наблюдать за мной и, вырвав из моих неловких рук веревки, быстро с ними разобрался. — Это называется «завязывать», какой же ты все-таки идиот!
Он одел меня в такую же одежду, в которую был одет сам. И все время, пока мы снова куда-то шли, он бубнил: «Стоило мне его одевать? Или надо было в его лохмотья? Нет-нет, господин бы не смог смотреть».
Мы дошли до массивной двери, и Иссал постучался, прежде чем войти.
Я думал только о том, что там будет господин Статуя, и ноги не двигались.
— Заходи, — услышал я шепот Иссала. — Быстрее!
Мне тяжко дался первый шаг, но остальные были уже легче. Я зашел в комнату, наполненную большими свечами, а увидев господина в кресле, потупил взгляд.
— Оставь нас, Иссал, — голос господина был таким спокойным, и для меня это было очень непривычно.
У нас там, в лесах на болотах, голоса резкие и низкие. И чем утробнее голос, чем более грозный, тем лучше.
  
Иссал ушел, закрыв за собой дверь, и мы остались с господином вдвоем.
Я не знал, что от меня ожидают, что нужно делать, чтобы заслужить расположение господина. Господина, который сам пока ничего не делал.
— Ближе, — наконец я услышал призыв к действию и осторожно пошел к столу, пока он не произнес: — Стой.
И я остановился, не смея даже шелохнуться.
— Сколько тебе лет? — внимание господина обжигало, я едва услышал вопрос.
— Две… двенадцать, господин Ореванар-а, — произносить полное обращение все еще было несколько затруднительно, но надо было привыкать как можно скорее.
— Зачем и почему ты оказался так близко к моей резиденции? — я не чувствовал агрессии в чужом голосе, впрочем, я не был уверен, что она хоть когда-то прорезается у него.
Как ответить лучше? Как? Все, о чем я думал, это как расположить его к себе, а для этого стоило отвечать правдиво.
— Я… Простите меня, пожалуйста… Когда Оло показал мне этот дом несколько лет назад, когда мы вышли из леса в первый раз… — слова мелькали в голове, а я ощущал себя невеждой, не владеющим ими. — Это такой красивый дом, я просто хотел увидеть его поближе, а потом цветы… Такие красивые белые цветы. Я никогда не видел таких белых цветов. Я только хотел коснуться их…
— Довольно, — ни злости, ни ярости, простой приказ. — Как ты смел захотеть их коснуться, животное? Ты видел свои руки? Грязные мерзкие руки отребья? — и снова ни ярости, ни злости. Хотя чуял я, что господина действительно очень волнуют эти цветы.
Раскрыть снова рот я не решался.
— Ты хочешь вернуться на болото? — неожиданный вопрос едва не заставил меня поднять голову, но я сдержался в покорной позиции.
— Нет, господин Ореванара.
Я правда не хотел, и, мне показалось, тем самым удивил господина. По крайней мере, точно заставил его задуматься.
— Разве ты не хочешь вернуться к близким? Родителям? — такой успокаивающий, красивый голос…
— Нет, у меня нет родителей, — поднял голову, но не смел смотреть выше стола. — Я бы хотел прислуживать вам, господин Ореванара. Я буду хорошим слугой, я быстро учусь. И я никогда не дотронусь до ваших чистых и превосходных цветов своими грязными мерзкими руками.
Он молчал, и мое сердце гулко билось в груди. Мне так важен был его ответ, ответ самого чистого и превосходного господина цветов, господина Рая, который я видел сквозь ветки деревьев.
— Ты будешь рыть ямы и таскать землю, и никогда не уйдешь в лес, к своему болоту, — промолвил он, и я возблагодарил небеса, упав на колени в поклоне, сказав господину Статуе:
— Да, господин, благодарю, господин!
— Поднимись и разденься, — все, что теперь он говорил мне, являлось приказом, а значит, ослушаться я не мог, да мне и не хотелось.
Он что-то делал со своими бумагами, пока я пытался справиться с веревочками. Это было сложно, пальцы казались слишком большими и неловкими.
— Быстрее, — услышал я почти нетерпеливое.
Пришлось поторопиться и кое-как снять рубашку, ничего не развязывая, так же пришлось поступить и со штанами. Было неожиданно заметить, что он уже не сидел в кресле, а поднялся и подходил ко мне.
— Как тебя зовут?
— Т-тай, я — Тай, господин Ореванара, — Имя… Это ведь так важно.
— Тай… — повторил он за мной, и я не заметил взглядом эмоций, но почувствовал некую неприязнь. — Уродливое, дикое имя.
— Простите за мое уродливое, дикое имя, господин.
— Тебя будут звать… — он был уже очень близко ко мне. — Ты будешь Тилла.
Тилла… Но я — Тай… Я — Тай. Тай! Я — Тай. Тай…
— Да, господин Ореванара.
Он осматривал меня, его внимание было холодным, ледяным, северным. Я чувствовал только тоску и странность ситуации, и более ничего.
Он остановился прямо передо мной, и его пальцы зарылись в мои волосы… Он сделал это, чтобы поднять голову и посмотреть в лицо… Но я отнесся к этому иначе…