Три степени свободы (СИ)

— Да, прошу, — Тилла делает жест руками, приглашая пройти вперед и, немного пораздумав, делаю шаги. — Вам здесь будет хорошо, но скажу честно, не очень уютно. Стены холодны, темны.
На нескольких воткнутых в землю палках насажаны смердящие головы, другие пусты, словно дожидаются когда же кто-нибудь еще умрет. Когда же кого-нибудь еще убьют.
— Боюсь, неуютно будет вовсе не из-за стен.
— А вы не бойтесь, я всегда буду рядом, — и смеет улыбнуться, широко, для себя же, для самых смелых своих надежд и мечтаний.
Глупец, проводи меня уже до моих новых покоев и оставь, пожалуйста, оставь в этом самом желанном покое.
  *
— Он выглядит… — Фавн задумывается, подбирая лучшее слово, и прыскает со смеху: — Словно бесцветный лед на замерзшей реке. Его голову следует насадить на пику.
— Каллис не опасен для Демерии, поверь, он не из тех людей, которые умеют возрождать.
— Верю, да и что он может сделать, будучи заложником? — и снова смех, а после серьезность и понижение тона: — Я этого не одобряю, Тай. На твоем бы месте… я имею в виду, лучший выход — это спросить прямо, будет он с тобой или нет, и коль нет, — проводит пальцем по горлу, словно ножом, — и похоронить; похоронишь тело — похоронишь сердце.
— Я так не могу.
— И это большая проблема, но ты всегда можешь попросить меня, — и после Фавн оборачивается, выискивая в толпе кого нужно и подзывает парня, вовремя посмотревшего в нашу сторону. — Какой милаш, — заливает содержимое бокала в горло и этот «милаш» уже подобрался к нам.
— Фавн…
— Да ты посмотри на него, — приобнимает грубо, притягивая, — майская роза.
Роза покрывается яркими пятнами, смущается и цветет, но глядит упрямо, с намеком на вызов. Мелькает мысль, что между ним и Фавном была некая договоренность, но что мне до этого? Тлен.
Выискиваю Ореванара в толпах разглагольствующих, пьющих, смеющихся людей и наконец нахожу. Нахожу разговаривающего с явно человеком королевства, о чем дает понять пышная, броская, чрезмерно украшенная камнями одежда. Да собственно с кем еще гордый Ореванара будет говорить, если не с привычными людьми? Даже сейчас находит удобное обыденное общество, в наплыве нас «зверях Демерии» и леса.
Направляюсь к нему, на ходу беру бокал, делаю несколько больших глотков и замираю всего в метре, успокаивая взбунтовавшееся вожделение, или только подпитывая его ожиданием и пойлом. Будто после нескольких фраз Ореванара поднимется в мою комнату, как смешно-то… Фавн, постой при полной луне, дай мне больше силы.
— Приятно видеть, что вы уже оправились после долгой дороги сюда, — что еще менее значащее сказать?
— Думаю, вам просто приятно меня видеть, — усмехается, а его собеседник и вовсе смеется, прикрываясь полупустым бокалом.
Заметив мой быстрый и, вероятно, колкий взгляд, напыщенный человек пытается исправить положение, сделать вид, что смеялся не надо мной вовсе:
— Господин… мне также всегда приятно видеть вас, — и улыбается так всезнающе, что хочется выпить еще. И через секунду после глотка, когда горячая жидкость обожгла горло и оставила, я понимаю, что уже видел его. Где-то там, в доме, давным-давно, когда я еще был слугой, видел этого человека, приехавшего к господину. Абсолютно точно, этот человек видел меня, когда я был никем, возможно до сих пор в его глазах я грязь и зверь. И он наслаждается этим.
— Я вас помню, вы приезжали к… — ну не могу же называть господина господином и сейчас: — Каллису в одно лето.
— Ах, приезжал гораздо чаще.
— Суннилл не только казначей, но и мой хороший друг, — объясняет Ореванара и добавляет, явно давая намек: — Очень хороший.
А раз «очень», то значит все знает. Сюрприз.
— Падение Ллаголии никак не отразилось на вашем положении? — спрашиваю с неким утверждением и Суннилл передергивает плечами, невербально демонстрируя неприятность заданной темы:
— Почему же? Приходится трудиться больше, чтобы не отражалось. Теперь жизнь — это некая борьба.
Почему господин Ореванара этого до сих пор не понял?
— И борьба утомительна, — соглашаюсь и после обращаюсь только к господину: — Позвольте показать вам прекрасное место.
  
С большим удовольствием я бы, как уже посмел мечтать, направился бы с ним наверх, туда, где располагается личная спальня, но мы выходим из зала, чтобы спуститься по лестнице и отворить дверь. Узкий коридор, крытый стеклом и по обе стороны и сверху в это стекло стучаться ветки промерзших кустов, стучатся с ветром, не переставая. Еще немного вперед, другая дверь, подъем и нас встречает зеленая земля, погребенная легким налетом снега. Повсюду деревья, кусты, не дающие никаких цветов. Но под снегом все удивительно зелено, удивительная магия зверей: сохранить жизнь зимой, когда все умирает для перерождения.
— Ты не обманул, место прекрасное, — господин едва-едва задевает подушечками пальцев низко свисающую пышную листву, немного снега падает с этим движением.
Солнце давно село, луна практически не освещает, она только набирает оборот… еще дней пятнадцать до полной фазы. Тусклый свет предает еще большую мистику, и вместе с тем я вижу лицо господина: спокойное, холодное как царствующая зима.
— Вам не холодно? — спрашиваю, потому что температуру своего тела не ощущаю, так сосредоточен на нем.
— Здесь весьма тепло, — соединяет руки, обхватывая тонкими пальцами запястья, согревая так. — Так о чем ты хочешь поговорить со мной, Тилла?
— Вам нравится пребывание в замке?
— Нет.
— Зато вам нравится терзать меня, — склоняю голову, прикрываю глаза в приступе сердечной боли. — Неужели вы не видите моих стараний и мучений? Неужели ничего в вас не затрагивается? Как вы можете оставаться все таким же ледяным, спустя столько лет оттепели? Я так долго вас не трогал, не мешал вашей жизни…
— Это твой план? Разжалобить? — усмехается, чуть наклоняет голову, как обычный взрослый смотрит на сущего активного, приставучего ребенка.
— Ваша жалость не нужна, просто… — запинаюсь, тяжко вздыхаю, едва могу смотреть на него обожаемого: — Заметьте, покажите, что заметили все, что я для вас сделал.
— Все это ты натворил для себя и только для себя, — отворачивается, чуть отходит. — Так какой твой план, Тилла? Ждать? Учитывай, что у меня в запасе не так много лет, как у тебя, хотя терпения вероятно гораздо больше.
— Я не хочу больше ждать, — отрезаю и в голове всплывают слова Фавна… спросить прямо — будет он со мной или нет. Конечно же, нет, как глупо. — Вы все знаете, я знаю, если бы вы только попытались найти во мне что-нибудь, что вас бы привлекло, и вы бы попытались…
Ореванара заливается смехом, вгоняющим в глубочайшую серую печаль и после:
— Я побуду здесь, и когда ты поймешь, что ничего не изменится, я наконец уеду, — еще смех. — И, да, ты сделал многое, ты сделал достаточно, но ты не можешь быть тем, кем хочешь. В тебе заложены самые рабские вещи, хоть и смирения нет. Ты в состоянии ползать на коленях, но на той высоте, на которую ты забрался, эта способность только вредит. Уходи, Тилла, уходи в свой лес и забудь обо всем, не ломай себя и не пытайся сломать меня.
Опять гонит меня, хотя в этот раз жестокости не слышится.
— Это не рабские вещи, это называется человечность.
— Человечность… — повторяет и усмехается, поворачивается ко мне. — Человечность во звере, да? После всех разорванных пастями земель? — и больше не дает ответить, только давит и давит на больное место: — Сколько раз мне тебе повторять? Ни по-плохому, ни по-хорошему ты не понимаешь, тупое мясо. — делает резкий вдох-выдох, только этим демонстрируя раздраженность, этим, и фразами: — Ты лишь моя головная боль — то волк, то пиявка — и раз уж посмел упомянуть человечности в себе, так пойми уж, что всяк человек, которому ответили отказом, обязан смириться и пойти прочь. Наверное, это момент, когда я должен озвучить прямо, быть может, так ты поймешь. Нет, Тилла. Ни раньше, ни сейчас, ни в будущем. Нет. Никогда я не буду со зверем даже в дружеских отношениях, ни в каких и никогда.