Три степени свободы (СИ)

— Позвольте мне, господин…
Повисшую на руках тушу я передал хрупкому на вид слуге и удалился.
«Приедет скоро»… Это была следующая точка отсчета для ожидания.
И знаете ли вы, имеете ли вы на самом деле представление, хоть малейшее, о том, что на самом деле значит ждать? Томиться часами, изнывая, словно в тюрьме на холодном полу, в то время как перед тобой, по сути, распростерт весь мир. Быть привязанным неведомой и невидимой тонкой нитью, когда игла с этой самой нитью прошивает каждый день заново, повторно, и все крепче.
Настоящее ожидание — это взгляд, устремленный вдаль, и вечный счет каждой минуты вслух. Ждать — это больно.
Я ощущал себя волком у двери, голодным, поджидающим волком. А Нелеллу, усмехаясь, все ходил вокруг, не скрывая насмешки, но, наверное, только сейчас я до конца осознаю, что ему также в какой-то степени было больно. Только это уже другая боль, отдающая в висок и прокалывающая сердце каждый раз, когда слышишь чужой счет… Ревность к человеку, которого Нелеллу даже видеть не мог, ревность к тени, которой не было, ревность к пустоте, к чужому портрету в воздухе.
Я ждал, а он за этим наблюдал, и мы ненавидели это все оба.
— Что ты ему скажешь, — медленно Нелеллу наливал вино до краев, — когда увидишь? Ты ведь уже придумал. Не мог не думать об этом.
— Да, — я улыбнулся ему, не намереваясь продолжать, и Нелеллу засмеялся, искусственно и, как он считал, эротично:
— Мой Тилла держит это в секрете, словно на самом деле это чего-то стоит, — хмыкнул. — Что бы ты не выдумал, твои слова обернутся ничем перед ним. Ты знаешь, нет? Все бессмысленно, все-все-все, — повторил со смаком, — не имеет смысла. Ты ничего не добьешься, я уже вижу, как глух он будет к тебе, ты не получишь ничего, кроме горя, Тилла… Я так хочу тебя уберечь, ты должен понять, что твое ожидание обречено. Напрасно.
С полным до краев бокалом, грозящим пролиться в любой момент, принц полз ко мне на колени по шелку, драгоценному шелку. И не думал он о руках и цене, создающей такую красоту. А господин Ореванара бы ценил…
— Зря ты мне это говоришь, — так хотелось сбить с него спесь, — в тот день, когда я пойму, что все обречено, что все напрасно, в тот день я сойду с ума.
— Глупенький, я не позволю тебе заболеть… — он дотянулся до меня рукой и мягким жестом провел по моей щеке. — Все лучшие лекари к твоим услугам.
— Ты меня не так понял, принц, — теперь уже усмехнулся я. — Когда я сойду с ума, болеть будут другие.
Это была угроза. Если бы у Нелеллу были мозги, он бы позвал стражу, и мне свернули бы шею. Если бы Нелеллу был гордым принцем, мое тело бы уже кормило ворон, и глазницы стали бы пустыми. Но это если бы принц был принцем, а не нарядной, похотливой и эгоистичной куклой, отдающей себе отсчет в том, что каждую ночь насилует человека, и наслаждающийся этим.
— Какой ты грозный, я тебя разозлил? — он пригубил вина и после облизнулся, играя в дикого: — Снова будешь брать меня сзади до изнеможения?
Я поморщился, и он это заметил:
— И чего это кривимся, а? Будто это я сам себя имею как в последний раз… Хах, признайся уже, что сам от меня тащишься, признайся, что тебе со мной очень даже хорошо.
— Меня тошнит от осознания того, как мое тело живет по ночам, — я все-таки признался, но гордости у принца точно не было:
— Твое тело — это и есть ты! — он сделал еще один глоток. — И кончаешь тоже ты! Заметь, кончаешь со мной, а не с этим… — замолк, подбирая слова, но закончил усмешкой и фразой: — Признайся, что тебе все нравится.
Потянулся ко мне, вино наконец закономерно пролилось на шелк, и я в раздражении откинул голову на подушку. Но это не помогло, и принц все же дотянулся до моих сжатых губ.
Я думал о темном пятне на персиковом шелке. Думал о навечно испорченной красоте, которая обладателем так и не была оценена по достоинству и, пожалуй, даже не была замечена. В этом был весь принц, весь Нелеллу. Обладая практически всем, это все он не оберегал, и это все его не заботило. Только меня, не принявшего его покровительство, сопротивляющегося всему, он хотел и видел.
  
Не понимал его. Уметь любить только то, что тебе не принадлежит, и неряшливо, невзначай портить то, что принадлежит… Это удел даже не глупца, юнца и слепца, а кого похуже.
«Вот когда я стану обладателем господина Белого Цвета, когда господин Ореванара будет мой, я не буду, словно Нелеллу, проливать на него вино. Я посажу его в самую красивую и добро сделанную клетку и буду кормить лучшей пищей. Я не буду его портить, я буду его обхаживать…»
Нелеллу целовал меня с жаром, наверняка догадываясь о сладких мыслях в моей голове, и это раззадоривало его. Заставляло желать только сильнее.
— Признайся, что ты меня хочешь, — зашептал в мои измученные губы, и я видел это в чудном блеске его глаз. Видел это безумие и понял, что не время быть таким же диким, как он.
Если бы вздумал выпалить все как на духу, если бы я осмелился быть собой, то в этой безобразной голове принца родился бы какой-нибудь чудовищный план… Усомнись он только во мне, в том, что мои надежды не пусты, и у меня есть шанс… В его силах было сплавить меня куда подальше, в его силах было сделать так, чтобы моя встреча с истинным господином моего сердца никогда бы не состоялась.
Нелеллу ревновал и все же терпел мое ожидание, но перегни я палку, он бы показал, что такое истинная безысходность.
Пришлось ответить на поцелуй и в ту ночь. Пришлось позволить себя втянуть в грязь и разврат, втянуть в то самое мерзкое, о чем слуги и стража шептались днем. Пришлось втянуть себя в ночь. В темноте это еще не выглядело так отвратительно, но как только наступал рассвет, все всплывало в голове не темными образами, а в красках. Нелеллу от этого сиял, а я подыхал, и только надежда свидеться с ним придавала сил на каждый вдох, на каждый стук сердца.
========== Глава 3. Быть в земле ==========
Ветер бушевал немилостивый, крепкий, северный. С самого начала осени порывы сносили знамена, совсем тонкие деревья и тряпки прачек. За последним я пристрастился наблюдать: это вызывало если и не добрый смех, то широкую улыбку, и Нелеллу едко подметил эту самую улыбку:
— Я смотрю, ты, наконец, привыкаешь… — и прошел мимо, даже не поняв, что этим выпотрошил меня всего.
Да, ветер действительно бушевал в самом начале осени, а потом затих, уступая место проливным мощным дождям. Поговаривали, что это все магия, проделки врагов Королевства — не бывало такой погоды в цветущем нашем «Царстве», но я только криво усмехался. Бывало, еще как бывало, и пусть из-за стены дождя видно плохо, я не прекращал посматривать вдаль, откровенно уже не ждал; я сам затих, подобно ветру; притаился, подобно зверю, ощущая… Волоски вставали дыбом на руках от этого «ощущаю», а быть может, не интуиция вовсе, а холод? Ладно, не важно вовсе; главное, что вот в такой вот дождливый день к замку приближался кортеж…
… И с этого кортежа я взгляд отвести не мог, честное слово, я ведал, я знал, что он там. Словно я втягивал воздух из-под подков коней; словно дышал ветром, создаваемым скоростью экипажа; словно вместе с сыростью явно навеялся ясный запах цветов. Господин Ореванара был там; и когда это прекратилось, когда они оказались у стен замка, видел как слуги натянули ткань, как другой слуга распахнул дверь. Господин Ореванара не торопился выходить, но сделать это пришлось. Издалека мне показалось, что он одет в нечто похожее на серую мантию, с ненакинутым капюшоном. Руки его скрывались в этой мантии, плечи казались еще уже; он оглянулся, постоял немного и затем процессия двинулась. Слуги мокли и зябли под молотом дождя, но господин Ореванара все также не торопился, все также не изменял себе. Никогда не был поспешным.
Я вылетел из комнаты, заспешил к лестницам, намереваясь спуститься, выскочить во двор и, руша любое препятствие на своем пути, излиться в речи. Кинуться в ноги, и излагать, излагать… главное — красиво излагать грязные мысли.