Три степени свободы (СИ)

— И что? — я фыркнул. — Умершему почести и правда ни к чему.
— А обгладывающие труп собаки к чему? — наверное, он заметил, как меня проморозило, поэтому добавил: — Мы с тобой не того сорта, Тилла, на самом деле мы выше, как бы голову не задирала пустота… Мы все равно выше.
Свою голову я, однако, совсем опустил, и Нелеллу не преминул ее поднять за подбородок. Он пристально всматривался в мои глаза и шептал:
— Каллис — ничто, а мы с тобой — все. И я тебе докажу.
Мы обнимались. Нелеллу положил свою голову мне на плечо, руками вцепился в бока, я же зажмурился. Все по-прежнему напоминало дурной сон, все вокруг. И эти слова… Выше, ниже, ничто или пустота. Ничего не доходило до меня из посылов Нелеллу. Я хотел быть с господином, принадлежать господину, наблюдать за господином, ухаживать за господином и дышать с ним одним воздухом. Вот и все, а сорта и поступки не имели никакого значения для меня. Не стоили ничего.
В ту ночь Нелеллу потащил меня к себе в комнату. Две служанки зашептались, завидев нас в коридоре, а стража у его покоев переглянулась, но я все равно зашел. Я не мог не зайти.
Его замок, его правила, его я. А я действительно принадлежал ему на тот момент, но господином моим он не был.
Стояла полутьма, горели только две свечи у изголовья кровати, и тени плясали уродливые. Стоял запах горелого затхлого масла, и Нелеллу, вдыхая, уже раздевался. Не спуская с меня взгляда, расстегивал одну драгоценную пуговицу за другой. Я же нервно переступал с ноги на ногу. И злился.
Почему так выходило? Почему я за сотню лиг от того места и от человека, с которым по-настоящему хотелось быть? Кто так решает? Судьба? Рок? Всевышний? Нет же, за человека решает человек, и в то мгновение, когда Нелеллу оказался наг, в то мгновение, когда он потянул ко мне руки, я повторил в царящую полутьму:
— За человека решает человек.
В Принце это вызывало отклик в виде полуулыбки, но если бы он знал продолжение моих мыслей, его реакция стала бы другой. Ведь, если так правда на свете происходит, то для того, чтобы не быть несчастным, надо быть тем самым решающим человеком. А если уж хочется быть счастливым, то надо быть еще и тем, кто решает за других… Все сводилось к тому, что мне всерьез надо было сделать так, чтобы за господина Ореванара решал зверь Тай.
— Тилла, — он обнял руками мою голову и повторил, жаром опаляя губы: — Тилла… Или мне звать тебя Тай?— спросил он, словно знал, что всю жизнь с господином я лелеял свое истинное имя. Спросил так, словно знал, что для меня нет ничего более сокровенного.
— Нет, зови Тиллой.
— Потому что он так тебя звал? Это тебя возбуждает? — подумать только, вообразить, что Нелеллу и правда считал, что держит меня в руках, держит во всех смыслах.
— Да… — солгал я.
— Ох, Тилла, я чувствую, как бьется твое сердце, и схожу с ума, — он поцеловал меня в шею, а я не смог сдержаться и отвернулся. Нелеллу понял этот знак, разгадал. — Почему ты так холоден со мной?
— Я не готов, я не могу, не хочу, — попытался уйти, но разве от принца уйдешь:
— Я тоже не могу, ты так близко…
Происходящее было медленным и плохо запоминающимся. Чужие пальцы дрожали, чужое дыхание ощущалось явственнее, чем собственное. Сейчас уже я могу объяснить это все изоляцией, я старался отстраниться от происходящего, но чем дальше мы заходили, тем сложнее это было сделать. Как можно забыться, когда кто-то очень горячий и нетерпеливый раздевает тебя?
Было бы ложью сказать, что Нелеллу совсем не возбуждал меня. Изгибы его тела, стоны и объятия… Я легко мог представить то же самое, но от другого человека. Мозг творит страшные вещи, предпринимая все что угодно во спасение, он умело вводит в заблуждение, не скупясь на жалкий обман самого себя же. Воистину нет ничего чудовищнее лжи самому себе, но в момент настоящий она делает до боли счастливым.
Та удаляющаяся спина господина заменилась на гладкую кожу под пальцами. Холодный взгляд развеялся с жарким стоном в ухо, и захлопывающаяся наглухо дверь развеялась с чужим оргазмом. А когда и меня настигло удовольствие, то я завыл.
  
И Нелеллу не придумал ничего мудрее, чем погладить по плечу, но от этого я завыл повторно. Луна была полная.
— Что ты делаешь? — спросил я служанку, которая с трудом пыталась открыть двери.
— Ой, боже, ой… Ай! — она уронила коробку, и свитки выспались из нее, словно яблоки. Дверь с грохотом зашла в проем. Поднимать свитки она и не думала, лишь шмякнулась на колени и голову уронила передо мной. — Простите, господин, умоляю!
— За что? В этом есть что-то преступное? — я наклонился сам и поднял один свиток с зеленой разорванной печатью. — Ты таскаешь их без разрешения?
— Нет-нет, — усердно замотала она головой. — Это воля короля. Простите, что испугалась вас и выронила.
Испугалась меня! Почти месяц я находился в замке и все еще всех пугал, хотя ничего и не делал.
— Почему? — спросил я и сам раскрыл тот свиток. В нем спрашивалось о здоровье короля и принца, и я, свернув письмо, положил в коробку девушки. — Страшный?
— Нет, что вы… — глаза зелено-карие уставились на меня, и, едва шевеля губами, она добавила: — Вы были слугой господина Ореванара.
«Господин Ореванара». Одно только это уже радовало меня, одно это звучало музыкой, что возникло желание замурлыкать. Не «Каллис», не «Советник», а господин Ореванара! Слава богам, не один я его таким знал. Значит, это все не сон, и господин Белого Цвета действительно существовал.
Служанка, однако, не уловила исходящего от меня удовлетворения и в испуге зажала себе рот рукой.
— Простите, что напомнила… — сжалась вся, а мне захотелось до нее дотронуться. Впервые в замке захотелось до кого-то дотронуться.
— Ничего, это лишь доказывает, что истории бегут впереди людей, — я улыбнулся, шепотом добавив: — И зверей.
Ее передернуло, и это доказало, что даже об этом она осведомлена. Зверь… Но господин Ореванара куда больший зверь.
— Простите, — темные волосы закрыли половину ее лица, когда она наклонила голову. Глаз ее я больше не видел. — Пожалуйста, простите.
— Как твое имя? — и я таки дотронулся до нее, до жестких ниспадающих волос.
— Аллиетта.
— Аллиетта, — повторил вкрадчиво, подражая господину Ореванара. — Я был слугой и до сих пор себя таким ощущаю. Бояться меня не надо, хорошо?
Она закивала, а я поднялся. Хотел уже было оставить ее сидеть у разбросанных свитков, как вдруг она заговорила:
— Слухи ходят, что вы хотите вернуться. Вы хотите вернуться и снова быть слугой. Это так странно. — наверное, она чувствовала себя дико смелой в этот момент. Дико храброй.
— Я хочу вернуться, это правда, но не хочу быть слугой.
— Тогда зачем возвращаться? — понимала ли она, что спрашивает? Знала ли уже ответ? Неужели даже самые потаенные истории умудряются вырваться вперед личности? Слова так быстры?
Я ничего не ответил. Она же снова подняла взгляд, и я едва не утонул в эту секунду, но утонул уже в следующую, когда она сказала сокровенное:
— Господин Ореванара не сможет не приезжать.
Не сможет не приезжать вечность… Если от Нелеллу я слышал только всякую надежду убивающие вещи, то это — противоположное — вдохновляло до обретения крыльев. Мир закружился вокруг, пусть и темный мир с этими зубчатыми стенами замка, но закружился! Она была первая, кто подал мне эту мысль. Она была первая, давшая хлеб внутреннему зверю, до этого кормившемуся слепой верой. И зверь воспрял, внемля словам служанки, ничего не решающей. Но как же сладко это звучало…. «Не сможет не приезжать»… Не сможет избежать встречи со мной. А раз так, то я должен быть готов.
Пока я стоял, окаменев, Аллиетта перебирала разбросанные свитки, и найдя нужное, протянула мне:
— Вот… — тонкая рука, а в ней письмо со сломанной печатью «К» и «О». Когда-то я ставил эти буквы для господина. Интересно, какой слуга занял мое место?
«Мертвая весна. Приехать не имею возможности. Откладываю до лета, хотя бы раннего лета.