Святилище

— Аморальная жизнь унижает искусство, — твердо возражал Фромиляж.
Вскоре почти все присутствующие втянулись в их спор.
— Вы молчите, мадомазела Леони? — раздался голос у нее над ухом. — Вас не интересует литература?
Она с облегчением обернулась к Одрику Бальярду.
— Я обожаю читать. Только в таком обществе трудно добиться, чтобы твое мнение услышали.
Он улыбнулся:
  
— А и верно.
— И еще, признаюсь, — продолжала она, чуточку покраснев, — что нахожу большую часть современной литературы ужасно утомительной. Целые страницы идей, изысканные обороты фраз и умные мысли, но так ничего и не происходит.
В его глазах мелькнула улыбка.
— Ваше воображение пленяется острыми сюжетами?
Леони улыбнулась:
— Мой брат, Анатоль, вечно твердит, что у меня дурной вкус, и, надо думать, он прав. Самый увлекательный роман, какой я читала, это «Замок Отранто», и еще я без ума от страшных историй Амелии Эдварде и от всего, написанного мсье По.
Бальярд кивнул:
— Да, он был талантлив. Беспокойная душа, но как он умел уловить темные стороны человеческой натуры! Вы согласны?
Леони с трудом скрывала радость. В Париже ей приходилось выносить множество скучных приемов, где большинство гостей явно не считали, что ее мнение стоит выслушать. Мсье Бальярд оказался совсем не таким.
— Согласна, — признала она. — Из всех рассказов мсье По, хотя, признаться, у меня после него всякий раз кошмары, мой любимый — это «Сердце-свидетель». Убийцу сводит с ума биение сердца человека, которого он погубил и спрятал под полом. Просто блестяще!
— Вина — сильное чувство, — тихо заметил он.
Леони минуту глядела на него, ожидая объяснений, но Бальярд больше ничего не прибавил.
— А можно задать вам нескромный вопрос, мсье Бальярд?
— Конечно.
— Вы так одеваетесь, ну… — Она осеклась, испугавшись его обидеть.
Бальярд улыбался.
— Необычно? Не как все?
— Как все?
— Не в ту униформу, в которой джентльмену положено являться к ужину, — пояснил он, блеснув глазами.
Леони вздохнула.
— Ну да. Хотя я не столько об этом, сколько про то, что мой брат говорит, вы всегда носите что-то желтое. Он сказал, в память о павших соратниках.
Лицо Одрика Бальярда омрачилось.
— Так и есть, — тихо сказал он.
— Вы сражались при Седане? — спросила она и замешкалась… — О, мой папа сражался за Коммуну. Я его совсем не знала. Он был выслан и…
На мгновение ладонь Одрика Бальярда накрыла ее руку. Она ощутила его кожу, тонкую как бумага, сквозь ткань перчаток и легкость его прикосновения. Леони не знала, что произошло с ней за этот миг, но боль, которой она никогда не осознавала, вдруг вырвалась в словах:
— Всегда ли правильно сражаться за свои убеждения, мсье Бальярд? — тихо спросила она. — Я часто думала: даже если это так дорого стоит тем, кто тебя окружает?
Он сжал ее пальцы.
— Всегда, — тихо сказал он. — И надо помнить павших.
На мгновение шум в комнате затих. Как будто замолкли все голоса, смех, звон бокалов и посуды. Леони смотрела прямо на него и чувствовала, как ее взгляд, ее мысли растворяются в мудрости и опыте его светлого благородного взгляда.
Потом он улыбнулся. От глаз его разбежались морщинки, и связь прервалась.
— Добрые христиане, катары, должны были носить желтый клочок материи, нашитый на одежду как клеймо. — Его пальцы тронули желтый, как подсолнечник, платок в нагрудном кармане. — Я ношу это в память о них.
Леони качнула головой.
— Вы им очень сочувствуете, мсье Бальярд, — сказала она с улыбкой.
— Те, кто ушел до нас, не обязательно исчезли, мадомазела Верньер. — Он постучал себя по груди. — Они живут здесь. — И улыбнулся. — Вы сказали, что не знали своего отца, и все же он живет в вас, верно?
К изумлению Леони, на глаза ей навернулись слезы. Она кивнула, не доверяя своему голосу. Она даже почувствовала облегчение, когда доктор Габиньо обратился к ней с каким-то вопросом и пришлось ему отвечать.
  
Глава 43
 
На стол подавали все новые и новые блюда. Свежая форель, розовая и тающая на языке, как масло, следом крошечные котлеты из ягненка с гарниром из поздней спаржи. Мужчины пили крепкое корбьерское, местное красное вино из превосходных погребов Жюля Ласкомба. Для дам было полусладкое белое вино из Тараскона, ароматное и темное, цвета сухой луковой кожуры.
За столом стало жарко от разговоров и споров: о вере и политике, о Севере и Юге, о преимуществах сельской и городской жизни. Анатоль был в своей стихии. Его карие глаза сверкали, черные волосы блестели, Леони видела, как он очаровывал и мадам Боске, и саму Изольду. В то же время она не могла не замечать пролегших у него под глазами теней. И шрам у него над бровью в танцующем отблеске свечей выделялся особенно ярко.
Леони потребовалось время, чтобы оправиться от наплыва чувств, вызванных разговором с Бальярдом. Мало-помалу смущение и стыд за слишком откровенный разговор уступили место любопытству. Снова овладев собой, Леони стала подумывать, как бы вернуться к прежней теме. Но мсье Бальярд углубился в серьезный спор с кюре, Беранже Соньером. Ее сосед с другой стороны, доктор Габиньо, не умолкал ни на секунду. Случай представился ей, только когда подали десерт.
— Тетя Изольда говорила, что вы знаток во многих вопросах. Знаете историю не только альбигойцев, но и визиготов и даже разбираетесь в египетских иероглифах. Я в первый вечер, как приехала сюда, прочитала вашу монографию: «Демоны, зловредные духи и призраки гор». У нас в библиотеке есть экземпляр.
Он улыбнулся, и Леони почувствовала, что и ему приятно вернуться к разговору.
— Я сам подарил его Жюлю Ласкомбу.
— Наверное, много времени понадобилось, чтобы собрать столько рассказов в один том, — продолжала она.
— Не так уж много, — легко возразил он. — Надо только слушать землю и людей, населяющих эти места. Такие истории часто записывают как мифы и легенды о духах и демонах, но они так же вплетены в ткань страны, как скалы, горы и озера.
— Конечно, — сказала она, — но не думаете ли вы, что есть и такие тайны, которым нельзя найти объяснения?
— Ок, мадомазела, Ieu Tanbien. Я тоже так думаю.
Леони округлила глаза.
— Вы говорите на окситанском?
— Это мой родной язык.
— Вы не француз?
Он жестко улыбнулся:
— Нет, никоим образом.
— Тетя Изольда хочет, чтобы слуги в доме говорили по-французски, но они так часто переходят на окситанский, что она устала их поправлять.
— Окситанский — язык этой земли. Од, Арьеж, Корбьер, Разее — и дальше в Испании и Пьемонте. Язык трубадуров, истории и фольклора.
— Так вы, значит, из тех мест, мсье Бальярд?
— Pas luenh, возможно, — ответил он, легко уклоняясь от ее любопытства.
За мыслью, что он мог бы перевести ей слова, вырезанные над дверью часовни, сразу пришло воспоминание о звуке когтя, скребущего по камням пола, словно зверь рвался из клетки.
Она вздрогнула.
— Но есть ли в таких историях правда, мсье Бальярд? — спросила она. — В рассказах о злых духах, призраках и демонах? Они правдивы?
— Vertat? — повторил он, на мгновение дольше удерживая ее взгляд своими светлыми глазами. — Правда? Кто знает, мадомазела? Иные верят, что занавес, отделяющий одно измерение от другого, столь прозрачен и светел, что почти невидим. Другие скажут, что только законы природы определяют, во что нам верить или не верить. — Он помолчал. — Я, со своей стороны, думаю, что отношение меняется со временем. Что для одного времени — факт, то для другого только ересь.
— Мсье Бальярд, — быстро заговорила Леони, — когда я читала вашу книжку, то задумалась, какая связь между легендами и природным ландшафтом. То есть источник или озеро дьявола названы по историям, которые рассказывают об этих местах, или истории возникают из названий таких мест?
  
Он кивнул и улыбнулся.
— Проницательный вопрос, мадомазела.