Святилище

Но уже закрывая за собой дверь спальни, Леони сообразила, что не рискнет упоминать о своей вылазке, из страха, что ей запретят приближаться к часовне. Хотя бы на время ее открытие следовало хранить в тайне.
Ночь медленно опустилась на Домейн-де-ла-Кад, принеся с собой предчувствия, словно наблюдая и выжидая.
Ужин прошел в достаточно приятной атмосфере, хотя его порой прерывали раскаты далекого грома.
  
Приключение Леони больше не упоминалось. Вместо этого поговорили о Ренн-ле-Бен и окрестных городках, о подготовке к званому ужину в субботу, о гостях, о том, сколько предстоит дел и как приятно будет ими заняться.
Обычный, уютный, домашний разговор.
Поев, они перешли в гостиную, и настроение переменилось. Темнота за стенами казалась почти живой. Когда разразилась гроза, стало даже легче. Само небо ворчало и содрогалось. Ослепительные раздвоенные молнии серебряными копьями разрывали черные тучи. Гром бился о скалы, ревел, раскатывался эхом среди долин и лесов.
Потом ветер, затихнув на миг, словно собираясь с силами, внезапно всей мощью обрушился на дом, принеся с собой первые капли дождя, копившегося весь вечер. В окно ударили градины, а потом дом накрыло потоком воды, скатывавшейся с крыши и бившей в стены, как волны прибоя.
Время от времени Леони мерещилось, что она слышит музыку. Ноты, спрятанные в ее шкатулке, словно выбрались из нее и вплелись в шум ветра. Она вздрогнула, вспомнив предупреждение старого садовника.
Анатоль с Изольдой старались не обращать внимания на бурю за стенами. Добрый огонь потрескивал за каминной решеткой. Все лампы горели, и слуги принесли еще свечей. Все было так уютно, и все же Леони чудилось, что стены прогибаются, качаются, подаются под напором грозы.
В холле ветер распахнул оставшуюся незапертой дверь. Ее поспешно закрыли. Леони слышала, как бегают по дому слуги, проверяя, все ли окна закрыты ставнями. Ветер вполне мог выбить тонкие стекла и сорвать занавески. В верхнем коридоре звучали шаги, звон ведер и тазов, расставленных там, где крыша протекала. Изольда уже говорила им, что вылетевшие черепицы пропускают дождь в дом.
Закрывшись в комнате, все трое сидели и беседовали, изредка прохаживаясь. Выпили немного вина. Старались занять себя обычными вечерними делами. Анатоль подкладывал дрова в огонь и наполнял бокалы. Изольда сложила тонкие бледные руки на коленях и похрустывала пальцами. Один раз Леони отогнула уголок шторы и выглянула наружу. Сквозь щель ставен она мало что сумела рассмотреть, кроме силуэтов деревьев в парке, высвеченных на мгновение вспышкой молнии. Деревья гнулись и метались, словно непокорные кони на привязи. Ей показалось, что весь лес призывает на помощь, что древние деревья скрипят и трещат, противясь буре.
В десять часов Леони предложила сыграть в безик. Они с Изольдой расставили карточный столик. Анатоль стоял, прислонившись плечом к каминной полке, курил и попивал бренди.
Они почти не разговаривали. Каждый, прикидываясь, будто ему нет дела до бури, прислушивался к перемене шума ветра и дождя, ловя приметы утихающего ненастья. Леони заметила, как бледна Изольда, как будто в буре ей слышалось предупреждение, новая угроза. Время тянулось медленно, и Леони казалось, что Изольда с усилием овладевает собой. Руки ее часто ложились на живот, словно она сдерживала боль. А порой ее пальцы теребили край платья или уголки игральных карт на зеленом сукне.
Удар грома раздался прямо над головой. Серые глаза Изольды вспыхнули ужасом. Анатоль мгновенно оказался рядом с ней. Леони почувствовала укол ревности. Она показалась себе отверженной, словно эти двое забыли о том, что она здесь.
— Нам ничего не грозит, — прошептал он.
— Мсье Бальярд пишет, — вмешалась Леони, — что по местным поверьям бури насылает дьявол, когда в мире что-то неладно. Когда нарушается естественный порядок вещей. Садовник этим утром говорил примерно то же самое. Он сказал, что прошлым вечером над озером звучала музыка, которая…
— Леони, довольно! — резко одернул ее Анатоль. — Все эти байки, демоны и чертовщина, проклятия и знамения — просто сказки, чтобы пугать детей.
Изольда бросила еще один взгляд в окно.
— Сколько еще это продлится? Кажется, я не вынесу.
Анатоль мимолетно погладил ее по плечу, тут же отдернув руку, но не достаточно быстро, чтобы укрыться от Леони.
«Он хочет о ней заботиться. Защитить».
Она прогнала прочь завистливую мысль.
— Гроза скоро выдохнется, — снова заговорил Анатоль. — Это просто ветер.
— Это не ветер. Я чувствую что-то… что-то ужасное случится, — шептала Изольда. — Я чувствую, он уже близко. Приближается к нам.
— Послушай, дорогая, — понизив голос, проговорил Анатоль.
Леони прищурилась.
— Он… — эхом повторила она. — Кто он? Кто близко?
Ни один из них как будто не услышал ее.
Новый порыв ветра рванул ставни. Небо раскололось.
— Ручаюсь, этот почтенный старый дом видывал и не такое, — легко заметил Анатоль, стараясь разогнать уныние. — Да, я бьюсь об заклад, он простоит еще долго после того, как мы все помрем и нас похоронят. Бояться нечего.
Глаза Изольды лихорадочно блеснули. Леони видела, что шутка Анатоля произвела совершенно обратный эффект. Он не успокоил женщину, а скорее напугал еще сильнее.
«Умрем и похоронят…»
На долю секунды Леони почудилось гримасничающее лицо демона Асмодея среди языков пламени в камине. Она невольно вздрогнула.
Она уже готова была честно признаться Анатолю, как провела этот день. Но, обернувшись к нему, увидела, что он смотрит на Изольду с такой нежностью, с такой заботой, что ей стало неловко подглядывать за ними.
Она закрыла рот и ничего не сказала.
Ветер не унимался. И ее разыгравшееся воображение не оставляло ее в покое.
  
Глава 42
 
На следующее утро, проснувшись, Леони с удивлением обнаружила себя на кушетке в гостиной Домейн-де-ла-Кад, а не в собственной спальне.
Струи золотого света уже лились в щелки занавесок. Огонь в камине прогорел дотла. Игральные карты и пустые бокалы остались забытыми на столе.
Леони посидела, вслушиваясь в тишину. После пушечных ударов ветра и дождя все теперь было тихо. Старый дом не скрипел и не стонал больше. Буря прошла.
Она улыбнулась. Ужасы прошлой ночи — мысли о духах и дьяволах — казались совершенно нелепыми в утреннем свете. Скоро голод согнал ее со спасительного диванчика. Она на цыпочках пробралась к двери и вышла в холл. Здесь было холодно и отовсюду пахло сыростью, но в воздухе была свежесть, которой не хватало прошлому вечеру. Она прошла сквозь раздвижную дверь, отделявшую господскую половину от помещения слуг, чувствуя сквозь тонкие подметки своих тапок холодные плитки пола, и оказалась в длинном каменном коридоре. В конце его за новой дверью слышались голоса и звон утвари, кто-то посвистывал.
Леони вошла в кухню. Она оказалась меньше, чем ей представлялось: приятная квадратная комната с деревянными вощеными стенами и черными потолочными балками, с которых свисало множество разнообразных котлов с медным дном и поварских орудий. На почерневшей крышке плиты, вделанной в очаг, в котором хватило места еще и приладить сбоку каменную скамейку, кипел горшок.
Повариха держала в руках деревянную лопаточку на длинной ручке. Она обернулась к неожиданной посетительнице, и другие слуги, усаживавшиеся завтракать за исцарапанный стол посреди кухни, загремев отодвигаемыми стульями, вскочили.
— Прошу вас, не вставайте, — поспешно попросила Леони, чувствуя, что помешала. — Я думала, нельзя ли мне кофе. И еще немного хлеба, если можно.
  
Кухарка кивнула.
— Я приготовлю поднос, мадомазела. В утренней комнате?
— Да, спасибо. А больше никто не спускался? — полюбопытствовала она.
— Нет, мадомазела. Вы первая.
Несмотря на любезный тон кухарки, Леони чувствовала, что ее вежливо выпроваживают. Однако она задержалась еще.