Святилище

Соседнее кресло осталось пустым.
  
Глава 2
 
Свистки и кошачий концерт послышались с верхних ярусов почти сразу. Поначалу большая часть публики не обращала внимания на шум и держалась как ни в чем не бывало. Но шум усиливался, мешал слушать. Голоса слышались и в партере, и из лож.
Леони никак не могла разобрать, что именно кричат протестующие.
  
Она решительно не отрывала взгляда от оркестровой ямы, стараясь не слушать нарастающий шепот и шиканье. Но на протяжении увертюры беспокойство охватывало публику, просачивалось вниз из верхних ярусов и незаметно расходилось в стороны по рядам. Леони уже не в силах была держать язык за зубами и наклонилась к соседке:
— Что это за люди? — шепнула она.
Дама нахмурилась на неуместный вопрос, но все же ответила.
— Они называют себя abonne, — пояснила она, прикрываясь веером. — Они мешают выступлениям всех не французских композиторов. Объявляют себя музыкальными патриотами. Я в какой-то степени сочувствую их взглядам, но не одобряю подобное поведение.
Леони благодарно кивнула и выпрямилась в кресле. Спокойный деловитый тон объяснения ободрил ее, несмотря на то, что ропот в зале нарастал.
Едва в воздухе смолкли последние такты увертюры, как началась настоящая демонстрация. Занавес поднялся, открывая сцену с хором тевтонских рыцарей X века, стоящих на берегах древней реки Антверп, и тут же в верхнем ярусе началась суматоха. В какофонии свистков, улюлюканья и редких хлопков сразу восемь или девять мужчин вскочили на ноги. Волна возмущения прокатилась по партеру к верхним ярусам, столкнувшись с новыми взрывами протеста. Протестующие принялись скандировать слово, которое Леони сперва не смогла разобрать. Когда звук голосов поднялся до крещендо, слово прозвучало совершенно отчетливо:
— Бош! Бош!
Крики достигли ушей певцов. Леони видела, как переглядывались певцы хора и главные исполнители, как отразилась на их лицах тревога и нерешительность.
— Бош! Бош! Бош!
Как ни хотелось Леони спокойно послушать оперу, происходящее казалось ей увлекательным. Она лично присутствовала при событии, о каких обычно лишь читала на страницах «Фигаро» брата.
По правде сказать, Леони скучала в строгих рамках обычного распорядка жизни: унылые прогулки с маман, пустые вечера в обветшалых особнячках дальних родственниц и бывших товарищей ее отца. Натужный светский разговор с нынешним другом матери, старым воякой, обходившимся с Леони как с маленькой девочкой.
Будет что рассказать Анатолю!
Однако настроение протестующих изменилось.
Исполнители, побледневшие под толстым слоем сценического грима, продолжали петь. Они не дрогнули до тех пор, пока на сцену не бросили первый снаряд — бутылка на волосок пролетела мимо баса, выступавшего в роли короля Генриха.
На миг показалось, что теперь оркестр непременно прервет игру, такой глубокой и напряженной стала тишина. Весь зал затаил дыхание, когда бутылка медленно взлетела, сверкнула в луче прожектора яркими зелеными бликами, потом с глухим стуком ударилась в полотняную декорацию и откатилась назад, в оркестр.
И сразу вернулся реальный мир. На сцене и в зале словно черти вырвались из ада. Тут же вторая бутылка просвистела над головами ошеломленных зрителей и разбилась на сцене. Женщина в первом ряду взвизгнула и зажала ладонью рот: гнусная вонь крови, гнилых овощей и грязных переулков распространилась до кресел.
— Бош! Бош! Бош!
Улыбка на лице Леони погасла, уступив место тревоге. В животе словно бабочка трепетала крылышками. Это было отвратительно, страшно и уже совсем не походило на приключение. Ее затошнило.
Четверка, сидевшая слева, вскочила на ноги как один человек и забила в ладоши, сперва медленно, и заревела по-звериному, захрюкала, замычала, заблеяла. На их лицах было жестокое злорадство. Они подхватили антипрусские лозунги, звучавшие уже во всех концах зала.
— Ради Бога, сядьте!
Бородатый мужчина в очках, судя по землистой коже, проводивший все время над чернильницей и бумагами, похлопал одного из них программкой по спине.
— Здесь не время и не место! Садитесь!
— Верно, — поддержал его спутник. — Сядьте!
Протестующий обернулся и нанес резкий скользящий удар своей палкой по костяшкам пальцев человека, сделавшего ему замечание. Леони ахнула. Человек, застигнутый врасплох быстротой и жестокостью отпора, вскрикнул и выронил программку. Его спутник вскочил на ноги, когда на разбитых костяшках выступили бусины крови. Он попытался перехватить оружие демонстранта, разглядев уже, что наконечник был усилен стальным острием, но грубая рука оттолкнула его, и он упал.
Дирижер пытался вести оркестр, но музыканты боязливо оглядывались по сторонам, и ритм становился рваным, неровным, где слишком быстрым, где слишком медленным. За сценой кто-то уже принял решение. Рабочие сцены, одетые в черное, с закатанными по локоть рукавами, внезапно показались из-за кулис и принялись выталкивать певцов с линии огня.
Дирекция попыталась опустить занавес. Противовесы загремели, слишком быстро взлетая вверх. Тяжелая ткань развернулась в воздухе, зацепилась за декорацию и застряла.
Крики стали еще громче.
Исход начался с частных лож. Трепеща перьями, шелками и золотом, буржуазные дамы устремились к выходу. Их желание вырваться отсюда передалось рядам партера, где разместились многие демонстранты, а оттуда — креслам и ярусам. Ряды за спиной у Леони пустели один за другим, публика изливалась в проход. По всему залу хлопали откидные сиденья. У выходов звенели медные кольца отодвигаемых бархатных занавесей.
Но протестующие не удовлетворились тем, что прервали представление. Новые снаряды обрушились на сцену. Бутылки, камни и кирпичи, гнилые фрукты. Оркестр покидал яму, спасая драгоценные ноты, смычки и ящики с инструментами, спотыкаясь о стулья и пюпитры на пути к выходу под сцену.
Наконец из-под полуопущенного занавеса появился директор театра, призывая к спокойствию. Он утирал вспотевшее лицо серым платком.
— Мадам, мсье, пожалуйста… Будьте добры…
Это был крупный человек, но его голосу и манерам недоставало властности. Леони видела отчаяние в его распахнутых от ужаса глазах, когда он, всплеснув руками, пытался восстановить подобие порядка в нарастающем хаосе.
Слишком слабо, слишком поздно.
Просвистел еще один снаряд — на сей раз не бутылка и не случайно подхваченный предмет, а деревяшка, утыканная гвоздями. Директора ударило в бровь. Он отшатнулся, прижав ладонь к лицу. Кровь из раны брызнула сквозь пальцы, и он завалился набок, осев на пол сцены, как детская тряпичная кукла.
Увидев это, Леони утратила последние остатки мужества.
Надо выбираться!
Перепуганная, в ужасе, она отчаянно огляделась. Нет, толпа плотно зажала ее с обеих сторон, а впереди разыгрывались самые жестокие сцены. Она оперлась на спинку кресла, в надежде спастись, перепрыгивая через ряды, но тут же почувствовала, что подол платья зацепился за болт под креслом. Пальцы отказывались слушаться, но она нагнулась, потянула, дернула, пытаясь высвободиться. По залу распространился новый крик:
— Вниз! Вниз!
Она подняла голову. Что еще? Крики неслись со всех сторон.
— Вниз! На приступ!
Словно осаждающие замок крестоносцы, демонстранты ринулись вперед, размахивая тростями и дубинками. Леони содрогнулась. Ей стало ясно, что abonne намерены взять штурмом сцену, а она стоит прямо у них на пути.
Маска приличия лопнула и слетела с парижской публики. Тех, кто еще не вырвался из ловушки, охватила паника. Адвокаты и журналисты, художники и ученые, банкиры и чиновники, кокотки и добропорядочные жены — все рвались к дверям, топча друг друга в отчаянной попытке избежать насилия.
  
Спасайся, кто может! Каждый за себя.
Националисты выбрались на сцену. Они с военной слаженностью сходились из всех концов зала, опрокидывая сиденья и перила, заполонили оркестровую яму, вскарабкались на подмостки. Леони все сильнее и сильнее дергала платье, пока материя не затрещала и не подалась.