Святилище

— Сегодня у мадам Верньер сильное сердцебиение, — серьезно сказал он, собирая свои инструменты в черную кожаную сумку и снимая с шеи стетоскоп. — Тяжесть утраты, напряжение, вызванное ее состоянием… Чем дольше затянется такое состояние, тем меньше у меня надежды на ее полное выздоровление.
В декабре погода стала еще мрачнее. Порывистый ветер задувал с севера, неся шквалы града, бившего по крыше и в окна дома.
  
Долину Од терзали морозы. Оставшиеся без крова были счастливы, если их принимали к себе в дом соседи. Волы в полях голодали и болели, их копыта вязли в ледяной грязи. Реки застыли. По проселкам невозможно стало проехать. Еды не хватало и скотине, и людям. Дребезжащий колокольчик ризничего разносился по полям, когда Святые Дары несли в дом нового умирающего грешника по заснеженным скользким тропинкам. Казалось, все живущие один за другим уходят из жизни. Ни света, ни тепла, словно задули свечу.
В приходской церкви Ренн-ле-Бен кюре Буде служил обедни за умерших, и уныло звонил колокол. В Кустоссе кюре Гелис открыл двери перед бездомными, предложив им убежище в своем холодном доме при церкви. В Ренн-ле-Шато аббат Соньер прочел проповедь о зле, рыскающем по округе, и призвал своих прихожан искать спасения в объятиях истинной церкви.
В Домейн-де-ла-Кад слуги, хотя и были потрясены случившимся и своим участием в этом деле, держались твердо. Болезнь Изольды затянулась, и они признали в Леони хозяйку дома. Но Мариета с тревогой смотрела, как Леони, потерявшая от горя аппетит и покой, с каждым днем худеет и бледнеет. Ее зеленые глаза уже не блестели как прежде, но силы духа она не утратила. Она не забыла обещания, данного Анатолю: позаботиться о его жене и ребенке.
Виктор Констант был обвинен в убийстве Маргариты Верньер в Париже, в убийстве Анатоля Верньер в Ренн-ле-Бен и в покушении на убийство Изольды Верньер, в первом замужестве Ласкомб. Кроме того ему грозило наказание за нападение на проститутку в Каркассоне. Предполагалось — и было принято как доказанное без дополнительного расследования, — что доктор Габиньо, Шарль Денарно и третий участник этого прискорбного дела были убиты по приказу Константа, хотя и не его палец спустил курок.
Горожане неодобрительно встретили известие о тайном браке Анатоля и Изольды. Их скорее раздражала поспешность, с которой все было проделано, нежели то обстоятельство, что он был племянником ее покойного мужа. Но, казалось, со временем они смирятся с новшествами в Домейн-де-ла-Кад.
Поленница у стены кухни таяла на глазах. Изольда не приходила в сознание, хотя ребенок в ней рос благополучно. Днем и ночью в ее спальне на первом этаже трещали в добром огне камина поленья. Часы солнечного света были так коротки, что не успевали согреть землю до наступления новой темной ночи.
Порабощенная скорбью, Изольда словно застыла на перекрестке между двумя мирами: тем, что она на время покинула, и другим, пока неведомым. Голоса не оставляли ее, нашептывая, что, сделав еще шаг, она обретет тех, кого любила на залитых солнцем лугах. Там будет Анатоль, омытый теплым радостным светом. Бояться нечего. В минуты, представлявшиеся ей благодатью, она жаждала умереть. Быть снова с ним. Но дух ребенка, стремившегося родиться на свет, был сильнее.
В тусклый тихий день, ничем не отличавшийся от многих таких же до и после него, Изольда начала ощущать свое хрупкое тело. Сначала чувствительность вернулась к пальцам. Ощущение было столь неуловимым, что его легко было перепутать с чем-то другим. С автоматическим, а не сознательным откликом. Словно мурашки собрались в кончиках пальцев и под длинными овальными ногтями. Потом дернулась под одеялом бледная ступня. Потом закололо кожу в основании шеи.
Она шевельнула рукой, и рука ее послушалась.
Изольда услышала звук. Не вечно преследовавший ее неумолчный шепот, а обычный домашний звук: ножки кресла проскребли по полу. Впервые за месяцы этот звук не был искажен, преувеличен или подавлен временем и светом, а непосредственно проник в сознание.
Она почувствовала, как над ней кто-то склонился, теплое дыхание коснулась лица.
— Мадама?
Веки дрогнули и открылись. Она услышала вздох, торопливые шаги, звук распахнувшейся двери, крики в коридоре, разлетевшиеся по всему дому, все громче и увереннее:
— Мадомазела Леони! Мадама очнулась!
Изольда моргнула от яркого света. Снова шум, затем прикосновение холодных пальцев к руке. Она медленно повернула голову и увидела над собой участливое лицо своей молодой племянницы.
— Леони?
Холодные пальцы сжали ее руку.
— Я здесь.
— Леони… — Голос Изольды прервался. — Анатоль, он…
Изольда выздоравливала медленно. Она ходила, подносила вилку ко рту, спала, но силы то и дело покидали ее, а в ее серых глазах погас свет. От горя она стала сама не своя. Любая мысль, ощущение, вид и запах задевали струны горестных воспоминаний.
По вечерам она чаще всего сидела с Леони в гостиной, говорила об Анатоле, а ее тонкие белые пальцы лежали на растущем животе. Леони привелось услышать всю историю их любви, от мгновения первой встречи к решению не упускать счастья, к похоронам, разыгранным на монмартрском кладбище, до радостного мгновения их тайного венчания в Каркассоне под крылом великой бури.
Но сколько бы раз ни пересказывала Изольда эту историю, конец всегда был один. «Когда-то давным-давно…» — сказка о любви, лишенная счастливого конца.
Зима наконец прошла. Снег таял, хотя в феврале заморозки по утрам еще покрывали землю белым инеем.
В Домейн-де-ла-Кад Леони и Изольда, скованные вместе горем потери, следили за тенями на лужайке. Их редко навещали гости, кроме Одрика Бальярда и мадам Боске, которая, хоть и лишилась наследства Жюля Ласкомба, оказалась великодушной подругой и доброй соседкой.
Мсье Бальярд временами доставлял новости об охоте полиции на Виктора Константа, который скрылся из отеля «Рейн» под покровом темноты в ночь на 31 октября, после чего его больше не видели во Франции.
Полиция расспрашивала о нем на различных термальных курортах и в психиатрических больницах, специализирующихся на лечении его болезни, но все безуспешно. Была сделана попытка наложить арест на его огромный счет в банке. За его голову назначили награду. Но все впустую.
25 марта — по неудачному совпадению в годовщину фальшивых похорон Изольды на монмартрском кладбище — Леони получила официальное письмо от инспектора Торона. Тот сообщал, что, поскольку они считают, что Констант покинул страну, бежав через границу в Андорру или Испанию, они прекращают розыск. Он заверял, что в случае если беглец вернется во Францию, то будет немедленно арестован и гильотинирован, и выражал надежду, что мадам и мадемуазель Верньер могут не опасаться в дальнейшем какого-либо беспокойства со стороны Константа.
В конце марта, когда непогода на несколько дней заперла их в четырех стенах, Леони нашла в себе силы взяться за перо, чтобы написать старому другу и соседу Анатоля Ашилю Дебюсси. Она знала, что тот сменил имя на Клод Дебюсси, но ей было привычнее называть его по-старому.
Переписка заполнила пустоту ее одинокой жизни и, что было важнее, пустоту в разбитом сердце, как бы протянув ниточку к Анатолю.
Ашиль пересказывал ей события на улицах и бульварах города, который они с Анатолем когда-то называли родным, передавал сплетни о раздорах и мелочном соперничестве в академии, о том, какие авторы в фаворе, а кого забыли, о ссорах между художниками и о задиравших друг перед другом носы композиторах, о скандалах и адюльтерах.
  
Леони не было дела до мира, ставшего таким далеким и недоступным для нее, но все это напоминало ей разговоры с Анатолем. Бывало, он возвращался домой после ночи, проведенной с Ашилем в «Ле Шат Нуар», заходил к ней в комнату и усаживался в старое кресло в ногах кровати, а она, натянув одеяло до подбородка, слушала его рассказы. Дебюсси писал больше всего о самом себе, исписывая целые страницы своим тонким паутинным почерком. Леони не возражала. Она улыбалась, читая о его утренних визитах в церковь Сен-Жерве, где можно было послушать григорианские хоралы, с друзьями-атеистами, дерзко усаживавшимися спиной к алтарю, шокируя как молящихся, так и ведущего службу священника.