Кайа. История про одолженную жизнь. Том 5. Часть 1 (СИ)
В моем голосе было много экспрессии, но мало истеричности, и это не позволило запросто отмахнуться от моих слов. Я откровенно хорошо сыграл, а потому…
Услышав мои слова, приемная родительница прищурилась, и, как в подобных ситуациях пишут в художественной литературе, взгляд ее стал колючим. Очень…
Готов поставить рубль на то, что по завершении всего действа мне придется-таки ответить на «парочку вопросов», причем сослаться на то, что «не смогу объяснить этого рационально» у меня вряд ли получится.
— Барышня, ваше волнение вполне понятно, но будьте уверены, с вашей матушкой все в порядке… — на языке неизвестного здесь Пушкина, попытался было успокоить меня «профессор», на чьих устах появилась вежливая улыбка человека, утомленного услышанными глупостями, но…
— И правда, я вполне неплохо себя чувствую, но… — перебила его матушка и, облизнув губы, закончила фразу. — Ради успокоения моей дорогой дочери, проверьте, пожалуйста, эти…эти самые невероятные возможности.
— Разумеется… — ответил «профессор», явно не обрадованный тем, что его слова поставлены под сомнение, да еще кем…
Уверен, моя медицинская карта ему известна.
Как бы там ни было, но у маман повторно взяли биологические образцы, а затем вновь включили «R2-D2» в розетку, фигурально выражаясь.
Около часа спустя.
И на сей раз эта процедура оказалась гораздо длительнее и ожидание стало уже тягостным для большинства участников действа, однако…
Выражение физиономии медтехника, той самой, которая в первый раз делала доклад «профессору», из расслабленного внезапно стало весьма серьезным, и она, перекинувшись несколькими быстрыми фразами со вторым оператором «R2-D2», заспешила к «профессору».
И это мне очень не понравилось, ибо до сего момента во мне еще теплилась надежда на то, что мой дурной сон — это только дурной сон и не более. И максимум из того, что произойдет — я получу «по шапке» за попусту поднятый переполох.
Я на мгновение поморщился из-за определенно предстоящего мне неприятного разговора, ибо после моих слов: «я точно это знаю!», относительно опасности, грозящей братцу, вопросов ко мне, судя по происходящему, станет намного больше…
Матушке происходящее очевидно нравилось еще меньше, ибо она, побледнев как мел, закусила губу — жест ей совершенно нехарактерный. Однако продолжалось это совсем недолго и она, прикрыв глаза, вернула на лик свое обычное выражение спокойной уверенности.
«Профессор», как и в предыдущий раз, отошел с медтехником к столу, внимательно выслушал свою подчиненную и некоторое время «повтыкал» в дисплей, определенно придя к некоему выводу, заставившему изрядно побледнеть уже его самого, а затем, вернув ВЭМ и отдав женщине некие распоряжения, подошел к дивану.
*говорят по-французски*
— Мадам Филатова, если у вас имеются дела, я настоятельно рекомендую отложить их на потом, вам показана немедленная госпитализация!
— Значит ли это, что дела обстоят не лучшим образом? Что с моим сыном? — требовательно спросила Женя, а затем, «переключившись» на русский, обратилась уже ко мне, усевшемуся на диван рядом с ней. — Кайа, золотце, отойди чуть подальше и прикрой-ка свои ушки!
Санкт-Петербург, родильный госпиталь Пресвятой Девы Марии, токсикологическое отделение, 22:15.
Большая часть представителей нашей Семьи, а, учитывая близкие похороны юного царевича, Филатовых съехалось в Петербург, как я слышал, уже немалое число, до сих пор не соизволила лично приехать, дабы проведать матушку. А ведь они уже все в курсе! Ибо названивали мне на видеофон с одним лишь вопросом: «жив ли наследник?».
И в голосах большинства из них, полных лживой участливости, явно слышалась надежда на мое короткое: «нет»…
И о самочувствии самой моей приемной матери также не поинтересовался практически никто из них. Мне все это стало настолько омерзительно, что я даже перестал отвечать на вызовы и сообщения, просто выключив видеофон.
Впрочем, есть и исключения. Например, в лице той моей тетки, которая в Петербург приехала вместе с нами, бывшей на недавнем Рождественском приеме у Блумфельтдов моей дуэньей. И закрывшей меня своим телом от охранников великого князя, во время дуэли.
И, хотя в этом не было никакой нужды, она самоназначилась на роль матушкиной сиделки. Но та, впрочем, сумела выдержать ее присутствие не более часа, ибо у нас (обеих…) от тетушкиных причитаний разболелась голова. В общем, приемная родительница со всей учтивостью выпроводила ее, сославшись на то, что сейчас ей хочется побыть наедине с собой. Ну и со своей приемной дочерью.
Тетка, будучи женщиной неглупой, все поняла как надо. Пожелав «дорогой сестре» поскорее оправиться и пригрозив навещать ее по несколько раз на дню, а также наказав мне «не беспокоить по пустякам мать», оперативно покинула больничную палату. Ведь главное для себя и своей «ячейки общества» она сделала, совершив окончательную ставку на моих приемных родителей и продемонстрировав им свою верность. В феодальном значении этого слова, ибо общественная формация здесь – это безумная смесь феодализма, капитализма и черт знает каких еще «-измов».
И этот ее выбор, безусловно, запомнится. Или припомнится, если приемные родители по тем или иным причинам проиграют внутрисемейную войну.
Вот так вот и выглядит жизнь здесь в большой и дружной Семье, при куче живых и здоровых родственников… — подумал я, держа руку матушки, которая с отстраненным видом глядела в окно, на ночное небо, и слушая негромкий шум устройства, перегоняющего через себя и очищающего ее кровь.
И тут же мысленно поправил самого себя.
Пока еще живых и здоровых. И пока еще родственников, ибо в том, что ни матушка, ни папаша (когда и если он оправится от последствий ранения) не простят им подобного поведения, у меня нет никаких сомнений. И это не потому, что приемные родители такие уж кровожадные люди, хотя и поэтому тоже, просто правила существования в этом сословии диктуют свои условия, и милосердие здесь воспринимается за слабость, а слабых…
Число Филатовых, так или иначе причастных к делам Семьи и к распределению материальных благ, сократится еще сильнее.
Но есть и хорошие новости, ибо Государь… Самодержец, не стесненный никакими конституциями… Царь, только что потерявший старшего сына и наверняка пребывающий в нечеловеческой злобе на все свои спецслужбы, а матушка — один из важных винтиков в их механизме, проморгавшим удавшееся покушение на царского отпрыска, нашел в себе силы выразить Жене, а вместе с ней и ее мужу, свою поддержку, прислав сюда человека «в масть» (как говорили там лица определенного круга). Свою племянницу, княгиню Елену, около получаса назад покинувшую эту палату, и которая от лица императорской Семьи выразила надежду на скорейшее восстановление матушки, а также на благополучное разрешение от ее бремени. А также передавшую приемной родительнице некую записку, видимо, от него самого.
И это явно был сигнал. Впрочем, я еще недостаточно хорошо разбираюсь в перипетиях отношений здешних «знатных» Семейств, дабы точно понять все значения данного сигнала, а также то, какому кругу лиц он был послан.
— Они хотели убить твоего брата… — внезапно матушка прервала свое молчание.
— Так, значит, тебя все-таки отравили. — негромко произнес я некоторое время спустя, когда продолжения от нее не последовало.
Версия с отравлением была для меня вполне очевидной, учитывая и, отдельно стоящий от основного, корпус «женского» госпиталя, в который доставили матушку. И то, каким образом были экипированы медработники, встречавшие нас (не в «скафандры» химзащиты, конечно, но…в общем, одеты они оказались очень плотно). И то, что нас всех, не включая охрану, которую попросту не впустили, прибывших из особняка, очень вежливо попросили (но, по сути заставили) оставить все наши вещи, включая даже и трусы, в специальных пластиковых мешках (видеофоны, а у матушки при себе был не ее «рабочий» аппарат, нам чуть позже вернули), выдав вместо них, после посещения душевой, бывшей там же, в приемном покое, вполне миленькую больничную одежду.