Кайа. История про одолженную жизнь. Том 5. Часть 1 (СИ)
Я ощущаю неимоверную слабость и, если честно, едва-едва добрел до бани, хотя расстояние оказалось совсем небольшим.
— Живо! — услышал я резкий окрик Евы.
Вытащив ноги из галош, сделанных из каких-то старых резиновых сапог, сел на лавку предбанника и скинул с плеч старую рабочую телогрейку (на улице холодно!). Затем снял с себя мешок с вырезами для головы и рук, заменяющий мне платье.
— Я что тебе сказала? — истерично выкрикнула Ева, мешая русские слова с польскими, когда я встал с лавки и, дабы не упасть, оперся на косяк двери, ведущей в моечную.
У меня началось сильнейшее головокружение, так что…
А вслед за ее воплем ощутил, как она с силой толкнула меня в спину, отчего я, споткнувшись о порог, растянулся на полу моечной, больно ударившись коленкой об пол и макушкой о купель.
Перевернувшись на спину, я, со все той же своей обычной теперь улыбочкой, уставился на женщину. Вдобавок к той фанатичной ненависти, которую ко мне испытывают все аборигены без исключения, на лице Евы обнаружился страх. Ужас я бы даже сказал. Практически уверен, что едва только моя скромная персона объявилась в ее владениях, как она потеряла всякий сон и аппетит. Это неудивительно, ибо если вдруг мои родичи выяснят, что я «гощу» здесь, то и Ева, и все прочие местные могут лишь молиться, чтобы с ними поступили по закону. Хотя на подобный исход я бы рубль не поставил.
И несложно догадаться, что едва мне стоило покинуть(живым!) место своего заточения, как ее тревожность достигла апогея.
Страх — неприятная штука, очень хорошо понимаю тебя, Ева…
— Синяк останется. — констатировал я, усевшись на задницу и потирая ушибленное колено.
И шишка на голове…
— Мойся! — велела Ева, бросив мне старую вязанную мочалку (и где только такую нашла, ибо обстановка здесь очень уютная и аккуратная) и мыло.
Подняв с пола банные принадлежности и с трудом встав на ноги, я подошел к душу и, беря лейку, проверил, есть ли здесь горячая вода. Таковая имелась, и я принялся поливать себя водой. Уверен, еще недавно я получил бы неописуемое удовольствие, но…
— Быстрее! — рявкнула на меня Ева, которой очень бы хотелось, чтобы я поскорее вернулся в темницу или, что лучше, умер.
Я начал тереть себя мочалкой, но, видимо, по мнению Евы делал это недостаточно активно, а посему она, прошипев несколько фраз, из которых я более-менее понял лишь: «курва!», забрала из моих рук мочалку и принялась собственноручно оттирать меня.
По выходу из бани, некоторое время спустя.
— Мороз и солнце; день чудесный! Еще ты дремлешь, друг прелестный — пора красавица проснись… — тихонько процитировал я Пушкина, щурясь от яркого солнца и плотнее кутаясь в свою «шубу» на «рыбьем меху».
— Отойди! — Ева потянула меня за руку и в следующий момент возле нас остановился минитрактор, очищающий территорию от снега, за рулем которого обнаружился мальчишка лет двенадцати.
— Ведьма! — глядя на меня, крикнул он и явно намылился было плюнуть, однако не стал, опасаясь, видимо, попасть в Еву.
Трактор двинулся дальше, а меня вдруг настигло ощущение.
Ощущение того, что это мой последний день.
Здесь…
«Последний день…последний…последний». — зашептал, словно эхо, голос в моей голове.
Мне кажется, это был мой собственный голос…
— Брысь! — вернул меня в реальность испуганный вскрик Евы.
Подняв взгляд от земли, обнаружил виновницу ее испуга. Угольно–черная кошка, во всем, кроме расцветки, похожая на Боблу словно сестра–близнец.
Уставившись на меня своими зелеными глазищами, она с громким «мряу!» помчалась во весь опор к забору, перемахнув его за какое-то мгновение.
Суеверная Ева перекрестилась, после чего торопливо пошла дальше.
— Все теперь не слава Богу! — произнесла по-польски она. — Из-за тебя!
Идя увлекаемый женщиной, я оглядел место, в котором оказался по недоброй воле Вселенной.
Два больших деревянных одноэтажных жилых дома, несколько хозяйственных построек и деревянная же беседка.
Все это расположилось на весьма внушительном по размеру участке, около гектара, наверное, часть которого находится в лесу. Участок по периметру огражден сплошным деревянным забором, обожженным горбылем, метра три в высоту.
Когда оказался у самого погреба, моему взгляду открылась большая деревянная голубятня, довольно высокая, на которую по лесенке поднимается сейчас женщина, держащая в руке ведро, а в подмышке у нее зажат…
Термос?
Точно, термос! Это что же, получается, голуби с утреца не прочь отведать кофейку или…?
В тот момент, когда наконец оказался уже на пороге погреба, у меня практически «кончился завод» и я едва не упал.
И вновь это ощущение. И голос, на сей раз мужской, и такой спокойный…
«Смерть в огне или жизнь в борьбе. Это твой выбор…выбор…выбор».
Нет, сегодня не мой последний день. Если это не обыкновенная галлюцинация и мне действительно предстоит сделать выбор, то я выберу путь борьбы. Всегда…
Да и не может быть такого, чтобы у меня не осталось выбора. Не может Вселенная поставить свой инструмент, меня, в безвыходное положение. Это уже вопрос веры.
Интересно, кто из нас больший фанатик, я или они?
Мне вдруг вспомнилась гигантская надпись в небе, ненадолго созданная голографическим оборудованием дирижабля: «Иди за Богом и твоя жизнь устроится».
В Коммуникационной Сети данной цитаты я тогда не нашел, зато память любезно предоставила фрагмент оттуда, когда, едучи из аэропорта, увидел на билборде конкретно эту цитату. И автором ее был некий Симеон Афонский, здесь неизвестный. Случайность или…?
Да и не поздновато ли для меня?
Перед глазами встала женщина–инженер, которую я забил камнем, а затем и машинист одного из тех поездов…
В погребе.
Ну да, за время моего отсутствия, в помещении устроили целую студию. Камеры, свет…дело осталось лишь за актерами и можно уже кричать: «Мотор!».
И почему со мной каждый раз происходит какая-нибудь лютая хрень? Впрочем, ответ на этот вопрос прост как грабли: этого хочет Вселенная. Ну а ты, Кайа, играй. Играй свою роль в «спектакле», поставленном Вселенной! Ибо как раз за этим, ради исполнения воли Вселенной, твоя душа, душа самоубийцы, пронзив миры и измерения, оказалась здесь, в теле другой самоубийцы.
Ева совсем неаккуратно бросила меня на соломенный матрас, ибо идти самому уже не осталось никаких сил.
— Выйди. — велел ей Марек.
И Ева поторопилась покинуть помещение. С поклоном.
— Пожалуйста, я сделаю все, что скажете! Только дайте! Дайте! Пожалуйста! — я канючил, неотрывно глядя на стол, где лежит «вожделенный» шприц.
А вот сам стол теперь расположен иначе, нежели тогда, когда меня уводили отсюда. Видать, для удобства съемки грядущего «шедевра» со мною в главной роли.
Ответить мне Марек не успел, ибо в дверь сначала постучали, а затем, когда мой «дорогой друг» разрешил войти, она и вовсе отварилась.
В помещение зашли двое.
Первым из вошедших оказался весьма высокий мужчина, из-за наличия у него густых усов и бороды сложно понять каких он лет, одетый в брезентовые штаны, на его плечи накинут тулуп, а на ноги надеты расписные полуваленки плюс весьма странная меховая шапка. По-моему, я его уже видел ранее, но…
Подводит память.
Другим же вошедшим оказался юноша, удивлюсь, если ему более восемнадцати, но при этом от него исходит ощущение чудовищной угрозы. И даже не потому, что на его плече висит довольно любопытная винтовка (могу ошибаться, но, похоже, в ее ствол интегрировано устройство для бесшумной стрельбы) с весьма небезынтересным прицельным приспособлением (целая система, не удивлюсь, если для всепогодной стрельбы в любое время суток). Этот юноша, без сомнения, профессиональный убийца, наверняка один из боевиков. Сколько же их тут обитает? Я насчитал минимум семерых…
Юноша, поверх одежды которого был надет причудливый маскхалат (он, видимо, тот самый «голубь» или один из, что «свили гнездо» в голубятне), не сводил с меня своих блекло-голубых глаз. В его взгляде было несложно разглядеть обычную для всех этих фанатиков ненависть, а также…вожделение?