Лицо с обложки

— И все же не понимаю, почему ты так уверен, что муж Даши не заявит в милицию?
— Послушай, ты мне нравишься?
Герман неожиданно привлек меня к себе, и… Не знаю, чем бы все кончилось, но тут заплакал малыш. Как в сказке: пропел в полночь петух, и нечистая сила рассыпалась в прах. Я прошептала:
— Нужно идти, — и высвободилась из объятий Германа.
Он задержал мою ладонь и своей.
  
— Слушай, детка! Мы с тобой одной крови. Ты — то, что надо! Хочешь, десять процентов с прибыли твои? Я готов. Отпустить тебя мы не можем, сама понимаешь. Ты должна смотреть за ребенком, чтобы все с ним было в порядке, я обещал его папаше. С ментами Ханьян связываться не станет, он мужик с понятием. Проблему решит сам, нужные деньги у него есть, а я лишнего не прошу. Долли сидит тихо, как мышь. Слушай, детка, что я предлагаю: ты можешь войти в долю и разделил, деньги с нами, а можешь отказаться.
— И что потом со мной будет?
— А вот это хороший вопрос, — сказал Герман уже без улыбки. И вышел из комнаты.
Третий день после дня «Икс»
Ночью у Димочки поднялась температура. Он проплакал всю ночь. Я измучилась носить его на руках. Порой малыш затихал, устав от слез, забывался тревожным сном, но и во сне продолжал всхлипывать. В аптечке напьюсь детское жаропонижающее, по ребенку лучше не становилось.
— Ему нужен врач!
Герман отмалчивался.
В пять утра малыша забрали у меня и куда-то повезли. Мне приказали сидеть в комнате и даже не приближаться к лестнице. Со мной оставили одного охранника.
— Извини, девочка, но он получил приказ стрелять, — предупредил Герман.
Приоткрыв дверь и встав на стул в своей комнате, я видела внизу угол освещенного холла, журнальный стол, на столе — пистолет и нога охранника, сидящего на диване. Оставалось сесть на кровать и ждать. Спать я не могла, хоть и провела ночь на ногах.
К восьми утра они вернулись. Я услышала голоса внизу. Затем — детский плач. Через несколько минут Герман принес мне малыша.
— Вы были у врача?
Он ничего не отвели, лишь раздраженно хлопнул дверью. Наверное, у них что-то сорвалось, но я не знала, что именно. В свои планы Герман меня не посвящал, лишь намекал — в самых общих чертах…
Димочка лежал в конверте, закрыв глаза. От него, как от печки, шел жар. Я взяла его на руки. Мальчик был вялый и не хотел шевелиться. Я попыталась дать ему попить, но сок продался из уголков рта. Димочка застонал, открыл глазки и тихо, тихо заскулил… Я высунулась на лестницу и крикнула:
— Эй, вы! Ребенок умирает! — ожидая, что все посрываются с мест.
Но бурной реакции на мои слова не последовало. Герман неторопливо поднялся в спальню, прикрыл за собой дверь. Устало посмотрел на Димочку, на меня и ответил:
— Так сделай что-нибудь.
— Кто? Я?
Он кивнул.
— Ему нужен врач, у него температура, он горит, а у меня даже градусника нет!
— Я все понимаю, — очень спокойно произнес Герман. — Но ты ведь не хочешь, чтобы он умер? Значит, ты должна что-то сделать для него.
Он подошел ко мне и заботливо застегнул верхнюю пуговку на моей кофте.
— А градусник сейчас привезем. Скажи, что еще нужно, тоже привезем.
— Я не врач!
— Да, — хладнокровно подтвердил Герман. — У тебя проблема. Но думаю, мальчишка все же нужен отцу живым, а не мертвым. Так что постарайся. Иначе ты сама позавидуешь покойникам.
Я заказала кое-что из лекарств и книгу «Справочник фельдшера», которой обычно пользовалась бабушка Гедройц, когда мы болели. Герман не обманул. К часу дня все доставили, но мне это мало помогло. У малыша началась рвота, и я не могла влить в него ни капли лекарства. На меня напало тупое оцепенение. Герман, возбужденный, красный, поднялся в комнату.
— Как он?
— Плохо.
— В чем он лежал? Где эта штука?
Я протянула ему конверт.
— Давай сюда.
— Что вы собираетесь делать?
Герман весело подмигнул мне. Глаза у него были сумасшедшие, блестящие.
— Знаешь, детка, на твоем месте я бы выпил, — сказал он. — Хочешь? — Он поставил на тумбочку ополовиненную бутылку коньяка. — Помогает. Честно. Не скучай, скоро все кончится.
Чмокнул быстро меня в губы, нажал на кончик носа, улыбнулся. Ваял ребенка и вышел из комнаты.
Но у них снова что-то сорвалось! В три часа дня Димочку привезли обратно. Я слышала внизу его плач, но мне малыша не принесли. Внизу слышался шум голосов, все кричали, перебивая друг друга. Затем временно наступала гнетущая тишина, потом — взрыв голосов. Через некоторое время — снова тишина. До меня дошло, что они говорят по телефону. Снова ругань, крики, затем вдруг выстрелы. И гробовая тишина. Перестреляли они друг дружку, что ли? Я вжалась в угол, умирая от страха.
— Идем! — На пороге стоял мой охранник.
Я узнала его по черным туфлям с металлическими пряжками. Охранник взмахом ствола приказал идти за ним.
Стараясь не думать, куда он меня ведет и зачем, я спустилась на кухню. Под ногами, на полу, на плитке, я увидела пятна крови.
— Посмотри, что с ним, — приказал охранник, ткнув стволом мне в спину.
Знакомый гопник, согнувшись, сидел на табурете, держался за окровавленный бок и тихо выл. При виде раненого тупое оцепенение слетело с меня вмиг.
— О, господи, я же не врач!
— Заткнись, сука! — сквозь слезы провыл гопник.
Ах так? Раз ты можешь материться, значит, еще не подыхаешь! — решила и, стиснув зубы, осмотрела его рану. Это была даже не рана, а царапина. Пуля вырвала кусок мяса в боку и прошла по касательной. Я промыла ее марганцовкой, с удовольствием прижгла йодом, залепила пластырем и забинтовала. Закончив свою работу, вызывающе посмотрела на Германа.
— Все?
Он мягко ответил:
— Все. Молодец. Иди наверх.
Странно, но похвала его была мне приятна. Я осмелела окончательно.
— Где Димочка? Я хочу его видеть.
Герман неопределенно махнул рукой.
— Его пора кормить! — сказала я.
— Не надо.
— Ребенок болен! — настаивала я.
Запищал на столе телефон, облепленный проводами. Герман сделал жест рукой — всем застыть и заткнуться. Все застыли. Телефон тоскливо звонил, на экране бежали цифры… Вдруг Герман рявкнул:
— Да отведите же ее наверх!
Охранник толкнул меня стволом между лопаток.
— Вперед!
Затем они снова уехали и снова вернулись. Уже был вечер. Меня позвали вниз, к ребенку. Когда я увидела Димочку, мне стало страшно. Он похудел, осунулся и стал похож на печальную обезьянку в зоопарке. Мне разрешили его покормить, но через полчаса малыша снова стало рвать.
— Скоты. Гера, они ничего не дадут! — услышала я приглушенный разговор на кухне. — Скорее пацан сдохнет, вот увидишь. Что будем делать?
Ответ Германа я не расслышала. Раненый гопник, спящий на диване в холле, повернулся и захрапел, заглушая все звуки. Рука его безвольно свесилась на пол, челюсть отвисла.
За мной никто не следил. Охранник присоединился к совещанию на кухне и стоял, повернувшись ко мне спиной. Я обернулась на входную дверь. Какой соблазн — попробовать тихо подойти и повернуть ручку… Словно услышав мои мысли, охранник обернулся ко мне.
— Закрыто, — предупредил он, стволом указывая на дверь. — Можешь даже не посматривать в ту сторону.
На кухне громко захохотали. Вышел Герман, сел со мной рядом, дружески обнял за плечи.
— Что вы ржете? — с упреком сказал он, поправляя прядь волос у меня над ухом. — Зачем обижаете девушку? Это наш маленький духовный вождь, организатор и вдохновитель. Куда ей бежать? Ей бежать некуда. На свободе ее, в отличие от вас, ждет Бутырка. А что? Вас она не знает. Меня при любом раскладе выгородит мамаша младенца. Считайте, меня вообще здесь нет. Эта гнида, — он кивнул па раненого гопника. — зашьется так, что за сто лет не откопаешь. Одну ее все знают, и ей одной париться за всех. И если киндер, не дай бог, помрет… Ей придется сидеть за убийство, лет эдак семь-восемь. А вы ржете, обижаете девушку!