У смерти два лица

— Не знаю, — Макс пожимает плечами. — По мне так не очень вы и похожи. Зоуи была такая серьезная, вечно куда-то спешила…
Интересно, замечает ли он, что говорит о ней в прошедшем времени? Это потому, что он считает ее мертвой, или потому, что ее не было в колледже в прошлом семестре и она стала частью прошлого?
— Общение с посетителями — часть нашей работы, — продолжает он, и я выбрасываю Зоуи из головы. — Клянусь, дело только в этом.
— Тогда, наверное, вам стоит с ними пообщаться, — говорю я. — Мне еще нужно повидаться с пингвиненком.
В конце «встречи» мы с Пейсли позируем для фотографий с птицами, и Макс протягивает мне визитку с адресом и номером телефона, накарябанными на обороте.
— В эту субботу, если вы свободны, мы с друзьями собираемся встретиться на пляже по поводу четвертого числа. Пиво, фейерверки — ничего особенного. Я буду рад, если вы придете…
— Анна, — подсказываю я.
— Я буду рад, если вы придете, Анна.
— Вы всех посетительниц пингвиньего павильона приглашаете? — спрашиваю я, и Макс краснеет.
— Нет, это личное приглашение.
В груди разливается тепло, и впервые за несколько дней мне становится по-настоящему хорошо. Какая-то часть меня была бы не против провести день на пляже с холодным пивом, на время сбросить всякую ответственность.
— Я бы с удовольствием, но не могу. Этим летом я решила отдохнуть от вечеринок. К тому же, — я киваю в сторону Пейсли, которая прощается со своими новыми друзьями-пингвинами, — я работаю.
— Ладно, — пожимает плечами Макс. — Но если вдруг расписание изменится…
Он вкладывает в мою руку карточку, и, хотя я знаю, что не воспользуюсь ею, я убираю ее в задний карман. Приходится признать, что после целой недели странных реакций со стороны каждого встречного немного дружелюбия и флирта оказалось кстати.
Вечер понедельника я провожу с телефоном в руках, давая маме отчет о жизни в Херрон-Миллс, за исключением любых упоминаний о Зоуи Спанос. Похоже, она наконец-то смирилась с моим отсутствием, и не стоит называть ей настоящую причину, по которой я получила эту работу. Когда мама кладет трубку, я решаю сунуть голову в пасть льва — пытаюсь помириться с вконец разъяренной Кейли, а потом вознаграждаю себя за умеренно успешную попытку онлайн-шоппингом, который обещала себе раньше. К концу второй недели моего пребывания здесь я обзаведусь новой одеждой, чтобы выходить к ужину, и пополню гардероб несколькими шляпами от солнца.
Во вторник я заезжаю к Полсон-Госсам за Рэйчел и отвожу девочек на весь день на пляж. Я чувствую, что жизнь в Херрон-Миллс хоть и остается немного тревожной, но постепенно входит в колею. После ужина я снова занимаюсь набросками: Макс, Пейсли с пингвинами, потом снова Кейден — его лицо оживает на листе бумаги, как я ни стараюсь заставить себя забыть его. К тому времени, когда солнце скрывается за деревьями и зажигается освещение у бассейна, я только о нем и могу думать.
В прошлую пятницу он вполне ясно дал понять, что не хочет больше видеть меня в Уиндермере. Да и миссис Толбот прямым текстом велела мне не появляться. Но я никак не могу отделаться от ощущения, что нас что-то связывает, оно возникло при нашей первой встрече. До того, как он как следует разглядел мое лицо.
Мне нужно как-то объяснить самой себе, что переполняет меня. Если бы я просто могла объяснить Кейдену, сколь многого я не знала, что я не хотела показаться бесчувственной! Мне нужен еще один шанс.
Прекрасно понимая, что могу сделать только хуже, я надеваю кроссовки и то же худи, в котором была, когда в первый раз приходила к Уиндермеру, и беру со стола в кухне фонарик. Думаю, не воспользоваться ли примером миссис Толбот и не пройти ли к Уиндермеру прямо через деревья, но представить себе не могу, чем это мне поможет. Вместо этого я обхожу Кловелли-коттедж, обратив внимание, что в общей комнате горит свет. Вижу на диване темные силуэты сидящих рядом Эмилии и Пейсли, перед ними светится экран телевизора.
Я уже почти подхожу к концу дорожки, когда замечаю, что у ворот кто-то есть. Я поднимаю луч фонарика и вижу худощавую фигуру человека, прикрывающего глаза от яркого света. Похоже, он искал кнопку звонка.
  
— Кейден? — спрашиваю я.
— Анна? Прости, что просто зашел — у меня не было твоего номера.
Я опускаю фонарик:
— Ничего… ничего страшного.
У ворот я набираю нужную комбинацию и отступаю, давая воротам открыться. Вскоре мы с Кейденом стоим лицом к лицу, вновь погруженные в темноту.
— Все не сидится на месте? — спрашивает он, и я чувствую, как он в темноте пытается разглядеть мое лицо.
— Собиралась немного прогуляться, — уклончиво отвечаю я, понимая, что не готова сказать, куда я собиралась идти.
Кажется невозможным, что я что-то неправильно поняла тогда в Уиндермере, но… Я решаю предоставить событиям идти своим чередом.
— Мне неловко, что в пятницу все так вышло. Я был в странном состоянии.
— Все нормально. Я понимаю.
— Попробуем снова? — спрашивает он, и я киваю в ответ — наверное, даже слишком усердно.
— Мне нельзя далеко уходить. Но если тебя устраивает моя компания, можем посидеть в конюшне, — он входит в открытые ворота.
— В конюшне? — я уже вполне уверена в том, что изучила Кловелли-коттедж как свои пять пальцев, и лошадей здесь точно нет.
— В Уиндермере. Но быстрее будет пройти через деревья. Да и меньше шансов, что мать нас увидит.
Кейден ведет меня обратно по дорожке и через лужайку. Свет в общей комнате дома Беллами погас. Мы идем через густые заросли, в которых в воскресенье скрылась миссис Толбот, и луч фонарика пляшет у нас под ногами. Хоть и стоит непроглядная тьма, но еще всего девять часов вечера, и тут я вспоминаю о «комендантском часе» Кейдена, который, пожалуй, кажется более разумным теперь, когда мне известно о Зоуи. Если подруга твоего сына исчезает без следа, ты сделаешь все, чтобы он всегда был поблизости. Хотя бы даже и только ради собственного спокойствия. Под ногами хрустят ветки и сосновые иголки. И тут меня охватывает дрожь — кто бы ни пришел за Зоуи в ее последнюю новогоднюю ночь, ему не было дела ни до комендантского часа, ни до благонамеренности родителей.
Перед глазами вдруг мелькает размытый образ девушки, очень похожей на меня, одетой в длинное белое вечернее платье с бледно-желтым поясом. Она падает, и ее тело все перекручено. Она молода, ее лицо застыло от ужаса. Оно очень похоже на мое собственное… или на лицо Зоуи. Я роняю фонарик, и он гаснет.
— Анна? — останавливается Кейден.
Я приседаю и лихорадочно пытаюсь нащупать в темноте фонарик и отогнать возникший перед глазами образ. Пальцы находят только сосновые иголки и камни, а из головы никак не выходит это видение или воспоминание. Зоуи падает с большой высоты. Зоуи погибла.
Кейден склоняется надо мной, и бледный свет от экрана его телефона освещает лесную подстилку. Мы замечаем фонарик одновременно и тянемся к нему.
— Извини, — говорит он, когда я резко отдергиваю руку.
— Нет, это ты извини, — я поднимаю фонарик и выпрямляюсь. — Лучше ты его возьми, — я протягиваю фонарик Кейдену. — У меня руки не из того места растут.
Какой-то части меня не терпится рассказать Кейдену, что я только что увидела. Но если это просто игра воображения, то рассказ о моем «видении» может только навредить.
А если то, что я увидела, было на самом деле, то я не знаю, как это объяснить. Варианты объяснения варьируются от тревожных до попросту ужасных, поэтому я стараюсь затолкать их в самую глубокую и темную часть сознания, где им самое место.
Произошедшее вчера в машине, а теперь это… В моем мозгу творится какая-то жуть, и внутренний голос подсказывает, что ради собственного блага лучше держать эти мысли при себе.
Мы снова пускаемся в путь, и через минуту выходим из-за деревьев на неухоженную, заросшую высокой травой лужайку. В немногочисленных окнах с этой стороны дома темно. Кейден поворачивает направо и ведет меня вдоль края Уиндермера на участок за домом.