Горько-сладкий эрос

Эрос появляется в различных жанрах и у разных поэтов как парадокс любви и ненависти. К примеру, Аристофан повествует, как соблазнительный молодой повеса Алкивиад оказывается способен внушить греческому демосу чувства, схожие с любовной страстью:
 
 
ποθεῖ μέν, ἐχθαίρει δέ, βούλεται δ᾽ ἔχειν.
 
 
 
 
Желает, ненавидит,
 
хочет все ж иметь [5].
 
 
(Ran., 1425)
 
В Эсхиловом «Агамемноне» описывается, как Менелай бродит по дворцу после того, как Елена оставила его. Кажется, в комнатах осталась ее тень; войдя в опочивальню, он восклицает: «И ложе, увы, сирое!» (411). Нет сомнения, он испытывает желание (pothos, 414), однако пустоту начинает заполнять ненависть (echthetai):
 
 
πόθῳ δ᾽ ὑπερποντίας
 
φάσμα δόξει δόμων ἀνάσσειν·
 
εὐμόρφων δὲ κολοσσῶν
 
ἔχθεται χάρις ἀνδρί,
 
ὀμμάτων δ᾽ ἐν ἀχηνίαις
 
ἔρρει πᾶς Ἀφροδίτα.
 
 
 
 
Не ее ль
 
Все царит в сих чертогах призрак?
 
Изваяний прекрасных
 
Ненавистно прельщенье:
 
Алчут очи живой красы!
 
Где ты, где, Афродита? [6]
 
 
(Ag., 414–418)
 
Любовь и ненависть снабжают темами и эллинистическую эпиграмму. Типичен призыв Никарха к возлюбленной:
 
 
Εἴ με φιλεῖς, μισεῖς με· καὶ εἰ μισεῖς, σὺ φιλεῖς με·
 
εἰ δέ με μὴ μισεῖς, φίλτατε, μή με φίλει.
 
 
 
 
Если ты любишь меня, ненавидь, ненавидя, ты любишь.
 
Коль отвращения нет, милая, нет и любви.
 
 
(Anth. Pal., XI, 252)
 
Должно быть, в самой изысканной, дистиллированной форме это клише подано у Катулла:
 
 
Odi et amo. quare id faciam, fortasse requiris.
 
nescio, sed fieri sentio et excrucior.
 
 
 
 
Ненависть – и любовь. Как можно их чувствовать вместе?
 
Как – не знаю, а сам крестную муку терплю [7].
 
 
(Catullus, LXXXV)
 
Порой поэты греческой лирической традиции осмысливают состояние эротической любви до такой степени концептуально, однако в общем и целом Сапфо и ее последователи предпочитают концепциям физиологические образы. Момент, когда душа, объятая желанием, разделяется надвое, представлен как дилемма тела и рассудка. Сапфо, как мы уже увидели, ощутила на языке «горечь и сладость» момента. В более поздних стихотворениях такая двойственность вкуса превращается в «горький мед» (Anth. Pal., XII, 81), «сладкую рану» (Anth. Pal., XII, 126) и «эрос сладких слез» (Anth. Pal., XII, 167). В стихотворении Анакреонта Эрот сбивает влюбленного с ног, обдав сперва жаром, а потом холодом:
 
 
μεγάλῳ δηὖτέ μ’ Ἔρως ἔκοψεν ὥστε χαλκεύς
 
πελέκει, χειμερίῃ δ᾽ ἔλουσεν χαράδρῃ.
 
 
 
 
Как кузнец молотом, вновь Эрот по мне ударил,
 
А потом бросил меня он в ледяную воду [8].
 
 
(PMG, 413)
 
– тогда как Софокл сравнивает это со льдинкой, тающей в теплых ладонях (Radt, fr. 149) [9]. Более поздние авторы смешивали ощущения жара и холода с метафорой вкуса; так получился «сладкий огонь» (Anth. Pal., ХII, 63), влюбленные, «обожженные медом» (Anth. Pal., XII, 216), стрелы Эрота «закалены в меду» (Anac., 27E). Поэт Ивик помещает эротический парадокс в дихотомию «мокрое-сухое» – «сверкающий молнией ветер фракийский» желания несет ему не дождь, а «жгучее безумие» [10] (PMG, 286, 8–11). Возможно, эти тропы отчасти основаны на античных представлениях о психологии и физиологии, связывавших приятные, желанные или положительные действия с ощущением жара, жидкости и таяния, а неприятные или ненавистные – с холодом, сухостью и застыванием.
  
Но никто не обещает простой карты эмоций. Желание – вещь непростая. По-гречески акт любви именуется «смешивание» (mignumi), а желание расплавляет члены (lusimelēs, ср. фрагмент из Сапфо выше). Смешались телесные границы, смешались и ментальные категории. Бог (pothos, желание), плавящий члены, сокрушает влюбленного (damnatai), точно враг на поле битвы:
 
 
ἀλλά μ᾽ ὁ λυσιμελὴς ὦταῖρε δάμναται πόθος.
 
 
 
 
Плавящий члены бог меня сокрушает.
 
 
(Archilochos, West, IEG 26)
 
Очертания любви и ненависти, следовательно, воспринимаются в связи со всевозможными сотрясениями чувственной сферы. Каждое такое сотрясение требует принятия решений и действий, но решение невозможно, а действие – парадокс, когда чувства возбуждены эросом. Даже повседневная жизнь дается с трудом; поэты говорят о последствиях поступков и суждений:
 
 
οὐκ οἶδ ὄττι θέω· δίχα μοι τὰ νοήμματα.
 
 
 
 
Я не знаю, как быть: у меня два решения [11], —
 
 
(LP, fr. 51)
 
говорит Сапфо и резко умолкает.
 
 
ἐρέω τε δηὖτε κοὐκ ἐρέω
 
καὶ μαίνομαι κοὐ μαίνομαι.
 
 
 
 
Люблю опять и не люблю,
 
И без ума, и в разуме [12], —
 
 
(PMG, 428)
 
восклицает Анакреонт.
 
 
ἐξ οὗ δὴ νέον ἔρνος ἐν ἠϊθέοις Διόφαντον
 
λεύσσωνοὔτε φυγεῖν οὔτε μένειν δύναμαι.
 
 
 
 
На Диофанта гляжу, среди отроков новую отрасль.
 
Бегством уже не спастись, но и остаться нельзя.
 
 
(Anth. Pal., XII, 126, 5–6)
 
«Желание велит влюбленному действовать и в то же время не действовать», подытоживает Софокл (Radt, fr. 149). И не только действие терпит неудачу. Моральная оценка также ломается под действием парадокса, и желание распадается на благо и зло, сосуществующие одновременно. Эрот Еврипида «в колчане соблазнов две стрелы хранит – ту, что блаженным навек человека творит, с той, что и сердце, и жизнь отравит» [13] (IA, 548–549). Более того, Еврипид делает из одного бога любви двух: два Эрота появляются во фрагменте утраченной трагедии «Сфенебея». Один из них дарует влюбленному добродетельную жизнь; второй – злейший враг влюбленного (echthistos) и ведет его прямиком в чертог смерти (Page 1932, III, 128, 22–25). Любовь и ненависть раздваивают эрос.