Необратимость (ЛП)

Наши тела расслабляются, опустошенные и измотанные. Улыбка появляется на моих губах, теплое медовое чувство разливается по всему телу, когда я наматываю прядь его волос на палец. Я жду, когда он притянет меня в свои объятия, чтобы продлить эту тихую близость, которая все еще витает в воздухе.
Но он отодвигается, увеличивая расстояние между нами. Тепло исчезает, сменяясь знакомым холодом. Его взгляд устремлен куда-то вдаль, челюсть сжата, выражение лица непроницаемо.
  
Я жду, перебирая пальцами его волосы, надеясь, что он посмотрит на меня, скажет что-нибудь, чтобы нарушить сгущающуюся тишину. Но он этого не делает. Выражение его лица становится жестким, его стены возвращаются на место, и я чувствую, как он отдаляется, хотя физически он рядом со мной.
― Эй, ― бормочу я, придвигаясь ближе. ― Поговори со мной.
Он смотрит в потолок, затем поднимается с кровати и ищет свою одежду.
― Ты все еще готовишь ужин?
Я сглатываю.
― Айзек…
― Или мы можем пойти на второй раунд. У меня в машине есть наручники.
Я сажусь, натягиваю на себя простынь и смотрю, как он надевает джинсы и застегивает их. Я потираю губы друг о друга, вспоминая один из наших прошлых разговоров. Когда он рассказал мне о своей семье. О своем ужасном воспитании.
Куриный пирог в горшочке.
У Айзека никогда никого не было, у него не было ни защиты, ни поддержки. Он всегда был в режиме выживания, боролся в одиночку. Даже сейчас я вижу это в его глазах ― стены, которые он воздвиг, чтобы отгородиться от мира. Чтобы держать все хорошее и чистое на расстоянии вытянутой руки.
Все, что у него было, ― это Сара. И ее отняли у него, оторвали, как конечность от тела, не оставив ничего, кроме фантомной боли. Сколько бы времени ни прошло, утрата не дает покоя, словно часть его тела была жестоко отрезана и так и не зажила.
Каждый день ― напоминание о том, что он не смог спасти, не смог защитить.
― У меня есть кое-что для тебя, ― говорю я тихим голосом, едва слышным сквозь повисшее напряжение.
Он останавливается, его руки замирают на пуговице джинсов. Настороженный взгляд поднимается на меня, как будто он уже готовится к тому, что я могу сказать.
Я резко вдыхаю, нервничая, затем тянусь к ящику прикроватной тумбочки и достаю голубую капельку, которая была со мной с самых мрачных времен. Гитарный медиатор кажется в моей руке легким, как перышко, его поверхность потерта от многолетнего использования. Я хранила его все это время, как реликвию из плена ― крошечный, упрямый символ надежды.
Для нас обоих.
В комнате темно, дождь продолжает барабанить в окно. Я медленно разжимаю руку, открывая маленькое сокровище, спрятанное в моей ладони. Его взгляд останавливается на нем, глаза слегка расширяются, когда он понимает, что я держу.
Его захлестывает волна эмоций ― узнавание, неверие, проблеск чего-то более глубокого, что, кажется, прочертило новые линии на его лице. На мгновение он становится абсолютно беззащитным, и вся тяжесть воспоминаний оседает между нами, как тяжелый туман.
Он делает шаг вперед.
Мое дыхание замирает, и я жду. Наблюдаю. Медиатор дрожит в моей ладони. Я не могу понять его, не могу подобрать слова.
Айзек в нерешительности останавливается у края кровати, смотрит на мою протянутую руку, его пальцы то разгибаются, то сжимаются. Он опускается рядом со мной, как будто ноги его не держат. Наши плечи соприкасаются, и я чувствую, как напрягаются его мышцы, когда он наклоняется вперед, упираясь локтями в бедра.
Зрение затуманивается из-за слез, я тянусь к нему, осторожно вкладываю медиатор в его ладонь и ослабляю хватку, пока он не оказывается в его руке. Его взгляд останавливается на нем, каждый вздох становится тяжелым и затрудненным, прежде чем он зажимает его в ладони и подносит кулак ко рту.
Он не спрашивает, почему он до сих пор у меня, или как мне удалось взять его с собой.
Думаю, это не имеет значения.
Я изучаю его, не зная, как пережить этот момент. Он более значимый, чем я себе представляла. Мои глаза изучают его профиль, и я клянусь, что вижу блеск слез. Этот образ ― лассо вокруг моего сердца. Засада, тугой капкан. Я почти представляю себе Сару, как он ее описывал: темные волосы, заплетенные в косички, хрустальные глаза и улыбка, которая меняла людей. Я чувствую теплый золотой ореол, окутывавший ее, светящийся музыкой. Ее любимая песня играет в глубине моего сознания, призрачная мелодия, пронизанная сердечной болью и любовью.
«Wild Horses».
Слеза скатывается по моей щеке, сердце разрывается на части.
Тут нечего сказать.
Но… возможно, слова и не нужны. Мы цеплялись за них в те мрачные месяцы, когда глухое эхо отражалось от стен, которые мы не могли преодолеть. Но теперь есть нечто большее. Я могу предложить больше, гораздо больше, чем шепот в темноте или рука, прижатая к холодной, непреклонной стене.
Наклонившись вперед, я обхватываю его бицепс и упираюсь виском в его плечо. Так мы сидим долгое время. Я, обвившаяся вокруг его разбитых частей, удерживающая их вместе.
Секунды превращаются в минуты ― я их не считаю.
Затем Айзек выпрямляется рядом со мной, глубоко вздыхает и шепчет:
― Она была бы признательна, если бы ты позаботилась о нем.
Мои глаза закрываются, из них течет еще больше слез. Я тихо киваю, крепче прижимаясь к нему.
Его рука поднимается, теплая ладонь ложится на мой затылок, он проводит пальцами по моим волосам, нежно, словно в знак молчаливой благодарности.
Он целует меня в висок.
И этот момент, эта застывшая во времени секунда ― все, что мне нужно, чтобы двигаться вперед. Каждая секунда, которую я считала в одиночестве по ту сторону стены, отчаянно желая увидеть его, умоляя о чем-то, за что можно было бы ухватиться, страстно желая еще хотя бы одну ― все они погибли под тяжестью этой.
Тихое мгновение, чтобы погоревать.
Чтобы вспомнить.
Восстановить утраченное.
Мы едим куриный пирог бок о бок на моей неудобной оттоманке, слушая, как дождь барабанит в окно. Спустя несколько часов он ведет меня в спальню, где мы снова теряем себя ― одежда исчезает, кожа согревает кожу, поцелуи затягиваются. Я засыпаю, уютно устроившись в изгибе его руки, моя ладонь лежит на его груди, ощущая биение сердца.
Когда я просыпаюсь на следующее утро, Айзека уже нет.
Но он оставил кое-что после себя.
Рядом со мной на тумбочке стоит полный стакан клюквенного сока.
ГЛАВА 48
Голос в GPS-навигаторе сообщает о пункте назначения в то же время, когда на мой телефон приходит сообщение. Теперь, когда у меня больше одного контакта, сложнее определить, кому отдать предпочтение.
Как только я окажусь на месте, я сменю звук сообщений Эверли на что-нибудь сексуальное.
Как раз в тот момент, когда я вписываюсь в крутой поворот, мне в лицо светит пара фар дальнего света. Я нажимаю на гудок, едва не съезжая в овраг, а встречная машина в последний момент сворачивает на свою полосу. Адреналин выплескивается в кровь, заставляя сердце биться чаще.
― Я очень надеюсь, что этот мудак покажет свое лицо, ― бормочу я про себя. С побелевшими костяшками пальцев я сворачиваю на парковку захудалого мотеля, где в последний раз видели человека, которого мы связали с Винсентом. Если я раньше не был в плохом, мать его, настроении, то теперь я действительно чувствую потребность избить кого-нибудь до полусмерти.
  
Мы получили наводку, которая привела меня в эту дыру, расположенную чуть более чем в часе езды к югу от Сан-Франциско, и у меня есть все основания полагать, что моя цель напрямую связана с лабораторией, где нас держали год назад. Поскольку я поставил перед собой задачу уничтожить их всех до единого, я должен это проверить.
Надеюсь, у него найдется какая-нибудь информация о человеке, которого я действительно ищу, потому что я готов добывать ее любыми способами.