Царь нигилистов 5 (СИ)

— Всех дворян нельзя считать олигархами, — сказал Саша. — Их слишком много для олигархов. Так что демократия, хотя и цензовая. В Афинах неграждане тоже не имели голоса. А граждан было раз в 20 меньше населения Афин. И вряд ли бы они проголосовали за освобождение рабов. Просто не надо идеализировать демократию, есть вещи поважнее.
— Их накажут за дерзость, — сказал Николай.
— А вот это зря, — поморщился Саша. — Они просто высказали своё мнение.
— Решение уже принято, — сказал Никса. — Даже дядя Костя считает, что записка Безобразова неимоверно дерзка, и в ней соединены самая наглая ложь и клевета. Он предложил, чтобы не дать ему сделаться мучеником, наказать его административным порядком, если по закону осудить нельзя. Его уволят со службы, запретят жительство в столицах, отдадут под полицейский надзор и запретят подавать или публиковать впредь подобные записки.
— Какая прелесть! — отреагировал Саша. — Если нельзя осудить по закону — есть административный путь. И милосердный наш Константин Николаевич — главный проводник подобных мер. Понимаешь, Никса, если нельзя осудить по закону, значит нельзя осудить никак. Вообще!
— Что пусть высказываются в подобном духе?
— Конечно. Тем более, что ничего нового не говорят. А с Унковским что?
— Отрешат от должности предводителя дворянства и сошлют в Вятку.
— За компанию, — усмехнулся Саша. — Никогда не поверю, что вежливый Унковский что-то наглое написал.
— Его записка была, куда сдержаннее, — признал Никса. — Но о том же.
— Не совсем, — возразил Саша. — Я знаю его позицию, он сторонник эмансипации, причем с землёй. И «Хозяйственно-распорядительного управления». Причем, кажется, всенародного. Это такая наша русская система сдержек и противовесов: сослали оппонента справа? Чтобы никому не было обидно, оппонента слева тоже надо сослать.
— Будешь за него просить?
— Почему же только за него? Как-будто Безобразов пострадал не за взгляды!
— Вы с ним, кажется, антиподы.
— Ну, и что? Понимаешь, Никса, если ты сегодня позволишь заткнуть рот твоему оппоненту, завтра заткнут рот тебе.
По поводу Безобразова и Унковского Саша завел разговор с папа́ на утренней прогулке. Падал медленный снег, тая под колёсами ландо. Изо рта шёл пар, и ледяная корка хрустела на лужах на дороге. Но это не помешало царю отправиться с детьми кататься по Царскому селу в открытом экипаже.
— Предводитель дворянства Алексей Унковский… — начал Саша.
— Я не хочу слышать это имя! — отрезал папа́.
— Хорошо, хорошо, — кивнул Саша. — Камергер Михаил Безобразов…
— О, Господи! — воскликнул царь. — Я не сомневался, что ты попросишь за Унковского. Но Безобразов! Он же ретроград до мозга костей!
— Но его вина только в том, что он высказал своё мнение.
— В совершенно недопустимых выражениях!
— Хорошо, вернёмся к Унковскому. Когда мы с ним беседовали в Москве, он был исключительно почтителен и выражался в верноподданическом духе. Я не верю, что он где-то перешёл черту допустимого.
Царь поморщился.
— Не в верноподданическом духе, а в верноподданической форме. С совершенно бунтарским содержанием.
— Парламент — это не бунт, это некоторая гарантия против бунтов.
— Ну, да! — возразил царь. — Французская революция началась с созыва Генеральных штатов.
— Давно не созывали, — сказал Саша. — Сочли, что надо решить все вопросы, пока не разогнали.
— В результате два миллиона голов.
— Я не собираюсь сейчас отстаивать точку зрения Унковского. Дело вообще не в этом. Разве депутатов от дворянства собрали не затем, чтобы они высказали своё мнение? Они его высказали и схлопотали ссылку?
— Слишком радикальное мнение.
— Знаешь, меня больше всего печалит даже не наказание за мнение, а тот факт, что наказание не по закону. Административная высылка как эвфемизм для того, чтобы обойти закон. А когда государство начинает обходить свои законы, что ты хочешь от подданных?
— Ладно, подумаю насчёт Унковского, может и погорячился. Но о Безобразове даже не вспоминай!
 
— Папа́! Но дело вообще не в личностях, дело в принципе!
Царь только покачал головой.
Во вторник 27 октября плесень от Пирогова, миновав Москву, довалилась до Петербурга. И гнойные бактерии от Склифосовского — тоже. Саша предполагал, что это золотистый стафилококк, но полной уверенности у него не было. Предлагал назвать его «зернышки Склифосовского», но последний скромно предпочитал термин «микробы гноя».
Термостат по чертежам Николая Васильевича был построен в Петергофской лаборатории ещё летом. Так что оставалось ждать.
В пятницу 6 ноября Николай Андреев, руководивший Петергофской лабораторией, отчитался, что колонии плесени достигли в диаметре двух дюймов, и команда приступает к исследованию её действия на «гнойный микроб».
Ещё через 10 дней Андреев пригласил Сашу в лабораторию.
Кроме Николая Андреева присутствовал крестьянский сын Фёдор Заварыкин, молодой дворянин Владимир фон Рейтц, купеческий сын, последователь Земмельвейса, Илья Баландин, которого Саша не застал в прошлый раз, и студент Василий Покровский, любивший возиться с заражёнными туберкулёзом свинками. Саша порадовался, что он жив.
Андреев начал с фотографий.
— Вот, что было десять дней назад, Александр Александрович.
И показал фото чашки Петри с мутной субстанцией и маленьким кусочком непонятно чего в центре.
— Блюдце заполнено гнойным микробом, — объяснил он. — А кусочек в центре — это плесень. А вот, что сейчас.
Он открыл дверцы термостата, вынул две чашки Петри и поставил на стол. Потом ещё две. В общем-то, результат был везде одинаков: прозрачный ореол вокруг разросшейся плесени, иногда до краёв чашки.
Саша, не говоря ни слова, обнял сначала Андреева, а потом поочерёдно всех остальных.
За окном падали крупные хлопья снега, и солнце светило сквозь туманную дымку. Саша подошёл к окну, повернулся к присутствующим и оперся на подоконник, где теперь, к счастью не было никаких чашек Петри.
— Господа! — сказал он. — То, что вы сделали в медицине — примерно то же, что Галилей в астрономии. Но не все это поймут и оценят. Папа́ умеет быть щедрым, но он не специалист, и на него надо произвести впечатление.
С вознаграждением Склифосовского воз был и ныне там, хотя Саша не сомневался, что Пирогов десять раз написал царю и объяснил значение открытия. Но обе Сашины медицинские лаборатории в Петергофе и Москве продолжали существовать на деньги Елены Павловны и отчасти его самого. А на Киевскую подкидывал лично Пирогов из своего попечительского жалованья.
— Мы не ради денег, — возразил Андреев.
— Вы — может быть, — сказал Саша. — Но на энтузиазме долго не продержитесь. Я попытался выбить для Николая Васильевича и генеральский чин, и приличный орден, и денежное вознаграждение. Пока глухо. Думаю, потому, что Склифосовский выделил непонятную мелкую хрень, которая вроде бы связана с туберкулёзом. Это не то, что может поразить обывателя. Нам нужно чудо, и мы его сделаем. Достаточно вылечить от пиемии хотя бы мышь.
— Пиемии? — переспросил Заварыкин. — Она стопроцентно смертельна.
— Она сейчас стопроцентно смертельна, — уточнил Саша. — Вы же видите, что делает гриб пеницилл с гнойным микробом! Почему в человеческом организме должно происходить что-то иное?
— Человеческий организм несколько сложнее блюдца с желатином, — заметил Андреев.
— Вот и экспериментируйте! — сказал Саша. — Всё, как всегда. Основная группа, контрольная группа. И организм пока мышиный. Групп испытуемых, думаю, надо несколько: для одной дозы, для второй, для третьей. Мы же не знаем, какая нужна. И надо выделить чистое вещество, без частиц гриба и его спор. Это же не гриб убивает бактерии, а что-то, что он выделяет.
— Справимся, — пообещал Андреев.
— Отлично! — сказал Саша. — Московская и Киевская лаборатории уже занимаются тем же самым. Кто первый!