7 дней в июне

После выдали документы. Лейтенант Алексей Иванцов, ага. А «Парабеллум» мне не дали. Вообще ничего не дали. Зато выдали командировочных на три месяца вперед. И сухпай. В зеленых пластиковых упаковках. Знаете такие?
На вокзал примчалась и Лиса. Я ей отдал половину денег. Ей будет нужнее. И посоветовал уехать на время в деревню к моей маме. Во время войны легче выжить там. Да, кстати, велел жене обязательно купить электрошокер. Для травматики ей не хватит времени. Да и не продадут сейчас. Млять, надо было озаботиться этим раньше. Идиот я. Дооткладывался «на потом». И водки велел купить. Ящик. Лучшая валюта в такое время.
  
За двадцать минут до наступления комендантского часа отправил ее силой домой. Мишка там дома один. Пообещал телеграммы слать при возможности.
Нет… Все такие смутные времена легче в одиночестве переживать.
Эшелон… И откуда это древнее слово взялось? Эшелон двинулся ровно в восемь… В двадцать ноль-ноль. Пора приучаться думать по-армейски.
Фила я найти не успел. Поперся знакомится с полковником Калининым. Знакомство началось с непременной чарки, ей и закончилось.
Проснулся я утром. Дикая жажда. На самом деле, главный русский вопрос не «Что делать?» или «Кто виноват?». Главный русский вопрос – «На хрена я пиво с водкой мешал?»
Он вечен этот вопрос. Вечен и безнадежен.
Поэтому, когда я выбрался, почти на четвереньках, на перрон Ярославского вокзала, медленно, почти как зомби, побрел за пивом в ближайший киоск.
И был немедленно остановлен патрулем.
– Ваши документы, товарищ лейтенант?
– Мнэууу… – выдохнул я густым перегаром и трясущимися руками полез в карман.
– Это со мной! – вдруг послышался рявкающий голос слева. Полковник Калинин был как помидорчик. Розовощекий и гладкий. А я как огурчик – зеленый и весь в пупырышках. Нет. Все-таки вояки чемпионы в плане поглощения спиртного. И только медики могут с ними поспорить.
Калинин метнул своими корочками перед патрулем и нас бойцы пропустили.
– Ты куда направился, лейтенант? – широко шагая, спросил меня командир спецназа.
– За пивом, тащполковник, а что? – я еле догонял его.
– Хе! – ухмыльнулся Калинин. – Вечно вы, журналисты, все последними узнаете. Сухой закон в стране!
Потом он остановился, с ехидной какой-то жалостью посмотрел на меня. Снял флягу с пояса и протянул мне:
– Будешь, штафирка?
Я вздохнул и не смог отказаться. Понятно, что там была не вода.
– Вали в вагон и отсыпайся. Это приказ.
Я кивнул, пытаясь унять рвотный рефлекс и сделал несколько шагов в сторону вагона. Потом не выдержал и сел на перрон. Патрульные, охранявшие выход с платформы, с завистью посмотрели на меня. Голова кружилась… Мама, не горюй!
«Оуо! Ты снова в армии!»
Добрался я до своего вагона с трудом. А уж как залезал на полку – лучше и не вспоминать…
Проспался я лишь к полудню. Калинин так и не появился. Потоптал к титану и заварил чайку покрепче. С дохлой долькой лимона, оставшейся на столе после вчерашней пьянки.
Потом уже выполз на перрон, спрятался в теньке и начал медленно приходить в чувство. Слегка потрясывало. Но не настолько, чтобы чай разлить на штаны. А на перроне… Я такое видел только в фильмах про войну. Военные сновали туда-сюда. Чего-то таскали. Некоторые выходили за оцепление, показывая какие-то бумажки. И ни одного штатского.
– Здорово! – заорал мне кто-то в ухо так, что я едва не подпрыгнул.
– Фил? – удивился я. – Ты же с вевешниками должен был остаться?
– Аааа… – махнул мой товарищ рукой. – Они там еще неделю проваландаются. Чего мне там делать? Напросился с твоими ехать. Еле уговорил.
– А вчера чего не присоединился?
– Не дошел! – заржал Фил. – Ты тоже вчера передвигался с трудом, как я понимаю.
Вместо ответа я только кивнул.
– Ну, какие новости, чего нового?
Я пожал плечами.
– И у меня ничего. О! Погоди-ка! – Фил вдруг напрягся, ноздри его раздулись – точь в точь охотничья собака, почуявшая дичь.
Я проследил за его взглядом. На краю перрона сиротливо стояли два мента, ошалело разглядывая военную суету вокруг. Они очень четко выделялись в своих черных куртках среди моря зелени. Как они здесь оказались?
Фил подождал, когда рядовой с сержантом отвернутся, осторожно подошел со спины и… Как влепил пендель рядовому под зад! Мент едва не упал. Когда второй развернулся и схватился было за свой ментовский «укорот», Фил рявкнул на него:
– Х… тебе, а не московская регистрация! Мудак!
– Эээ… Военный… – растерялся мент.
– Пшел вон, сержант. Ты тут вообще, чего делаешь? Иди нах, бомжей нах гоняй…
Потом раздался такой отборный мат, что бегающие мимо бойцы невольно ускоряли шаг. Рефлекс такой армейский. Если кто-то кого-то материт – надо делать ноги и подальше. Пока самому не досталось.
Фил гордо вернулся ко мне:
– Всю жизнь мечтал…
И предложил выйти на площадь трех вокзалов. На мое удивление, выразительно постучал по лбу и потащил меня к патрулю. Всегда удивлялся его настойчивости и упертости. Все-таки он – настоящий репортер. Я, скорее, аналитический обозреватель. Мне по душе сидеть и корпеть над информацией, нежели добывать ее.
Фил без тени сомнения подошел к капитану и сунул под его красные, усталые глаза свои корочки военкора, полученный им вчера в МВД. Я такое же в УФСБ получил.
– Товарищ капитан, нам на телеграф! Срочное задание!
– Без предписания не могу, – буркнул капитан и отвернулся. Фил вздохнул.
– Товарищ капитан, мне через двадцать минут необходимо отправить информацию в штаб Приволжского военного округа. Если вовремя телеграмма не придет – я переведу стрелки на комендатуру и вас лично. Можно ваши документы?
Капитан поморщился, как от зубной боли. Помялся.
– Запрещено!
Вечный армейский бардак. Документов с печатями недостаточно. Нужна бумажка от начальника эшелона, написанная от руки. И толку от этого патруля?
Мы отошли недовольные. И тут Филу в башку пришла идея. Ему вечно в башку идеи приходят. Иногда даже не очень безумные.
Он остановил лейтенанта, за которым тащили тяжелый зеленый ящик два бойца.
После короткого разговора бойцы рванули обратно, а за ящик схватились мы и потащили его. Тяжелый, сцуко! Однако, труд и секс лучшее средство от похмелья.
Комендач только ухмыльнулся, когда мы проходили мимо.
Слава Богу, тащить было недалеко. Пара «Уралов», в которые грузили ящики, стояли у входа в вокзальный сортир. Около сортира сидел грустный таджик в оранжевом жилете с метлой и совком и что-то напевал по своему, глядя в жаркое небо.
Ящик кое-как закинули, перекурили с летехой и поперлись к площади.
Мать моя родная! Народу! Первый раз в Москве вижу такое количество вояк. Блин, да я ведь и сам сейчас вояка! Непривычно, черт побери. Фил увлеченно щелкал своим фотоаппаратом. Он его называл не иначе как «фаллической дурой». Я же просто впитывал атмосферу всеми порами кожи. Я не умею писать сразу. Мне надо впитать звуки, краски, запахи, слова – переварить их. А уже потом выдавать текст. Плохое качество для журналиста. Из-за этого мы вечно ругались с глав-вредом. Писал я слишком медленно.
Дым, крики, ругань. Очередь в киоски за сигаретами. Какой-то полкаш орет на какого-то майора. Майор потом бежит и орет на какого-то капитана. Капитан мчится материть… И так далее до самого замызганного рядового. Пищевая цепочка в действии.
Фил толкает меня локтем в бок.
– Пойдем телеграмму отправим?
– Какую? – не понял я.
– Шефу. Отправим статейку в газету. Мы на работе или как?
– Мля… Ты представляешь, сколько мы заплатим за пятьсот… Нет. Даже за триста строк?
  
– Лех… Тебя еще учить и учить, оказывается.
Пока стояли в очереди – офицеры стремились передать весточку домой родным – сочинили текст телеграммы. «Центре Москвы. Много военных. Гражданские очень редко. Движение перекрыто. Подробности придумай сам. Иванцов, Филимонов».
Потом еще отправили своим. Я две отправил. На домашний адрес и на адрес мамы. Лиса у меня послушная, но мало ли не успела.